Она вспомнила, лишь увидев свое отражение в зеркале.
В дамском туалете.
Собственное лицо напомнило Тамаре Юрьевне осенний лист. Нет, лист еще не скукожился, не пожух окончательно. Золото увядания и прожилки, четко видные на фоне истончившейся плоти, придают листу особую, эфемерную прелесть заката. Но упругость жизни уже покидает ткани. Скоро лист станет ломким, пойдет бурыми пятнами, и ветер швырнет его в лужу, откуда нет возврата.
Волшебница-пудра. Фея-помада. Спасительницы-тени и черная подруга-тушь. А седина почти незаметна в волосах, светлых от природы. Шепчетесь за спиной, да? Ах, шарман! В сорок пять баба ягодка опять! Да что вы, полтинник, не меньше! Полтинник? Вы слишком щедры, милорд… Держимся на характере. На кураже. Фигура опять же… фигуристая. В глазах приятная чертовщинка. Ты нравишься себе, Томочка? Может, хватит врать?
И тут она вспомнила.
Заставила вспомнить. Вытряхнула содержимое старого шкафа: рухлядь! на пол! Поглядим при свете дня: какие скелеты обнаружатся?!
— Нежный, королева! Нежный Червь… Госпожа моя, вы представляете, до чего иногда можно додуматься — Нежный Червь…
Нежный Червь.
Раньше его величали по-другому. «Нижний Червь». А он скептически кривил губы: «Словоблуды! Никто по-настоящему назвать не может. Книжный я Червь! Книжный!»
Опасно кольнуло в груди, слева. Нет, ничего. Отпустило. Ты еще крепкая лошадка, ты выдержишь. Что, не хочешь? Не хочу. Это не твое дело? Не мое. Снова пройти через ломку? Окунуться в хаотики Ты уже не в том возрасте, королева…
В зеркале, за Тамарой Юрьевной, отражалась гильотина.
Ах, нет. Просто второе зеркало.
— Я ничего не обещаю, Альфред. Понимаете: ничего. Просто хочу помочь, если сумею. Я выезжаю к Снегирю сегодня вечером. Оплатите мне билеты, гостиницу и суточные. К сожалению, поиздержалась…
— Тамара Юрьевна! Царица! Не извольте беспокоиться, оплатим сполна. Но, сами понимаете, мы тоже не можем сидеть сложа руки. Жена Влада вышлет текст… А, вот. Уже выслала. Файл прямо сейчас запустят в работу. У вас в запасе три-четыре дня до ухода книги в производство. Когда припекает, мы бываем очень оперативными.
— Конечно, я понимаю. Постараюсь успеть.
— Держите нас в курсе!
— Хорошо. Да, мне еще понадобится распечатка Владова романа. И последнее: приобретите для меня сотовый телефон. Можно недорогой. Или это слишком нагло?
— Обижаете, королева! Сейчас сделают. А пока вот вам адрес и телефон Владимира Сергеевича. Его жену зовут…
IV. БАСНЯ «ЭСТЕТ и ДУБ»
Осел был самых честных правил…
И. Крылов «Осел и мужик»
Один эстет
Начитан и прожорлив,
Среди издательств выбрав «Ad majorem»,
А не «ЭКСМО» отнюдь
Иль «ACT»,
Решил,
Что от халтуры он устал,
И рылом подрывать у дуба корни стал.
Мораль проста: хоть интеллект не скрыть
Порою, —
Но рыло хочет рыть.
И роет.
V. НЕЖНЫЙ ЧЕРВЬ МЕЧТАЕТ О СНЕГИРЕ, или КЛЯКСЫ, УВЫ, СОХНУТ
Иногда мне кажется,
Что в мире существуют
Только книги.
(Не смейтесь.
Или смейтесь. Неважно.)
Наша жизнь —
Это отсвет их страниц.
Наши судьбы —
Это эхо их слов.
Альвдис Н. Н. Рутиэн
«Эти уроды никогда не научатся правильно произносить мое имя. Кем только не был! Нижний Червь. Нужный. Снежный. Смежный. Теперь вот — Нежный. Тошнит от словотворчества…»
Переступив порог хижины, Червь сладко потянулся. Ни одна косточка не хрустнула в его гибком теле, но память об утренних потягиваниях, когда суставы отзываются вкусным, здоровым треском, была приятна сама по себе. Три десятка усатых лучников, присланных раджой Синг-Сингом, вскочили при появлении временного господина. Нет, Книжный Червь не обольщался: с тем же рвением, повели раджа, они утащат его в подвалы Обители Чистого Сердца или сбросят с утеса в залив Харизмат. Вернее, попытаются утащить и попробуют сбросить. Без особого результата — но лучникам это неизвестно. Значит, пусть пребывают в блаженном неведении как можно дольше. Ибо во многом знании много печали.
— К поимке Отщепенцев и препровождению оных на каторжные работы без суда и следствия готовы! — отбарабанил заученное тридесятник, о котором сплетничали, что был он прямо из колыбели украден Духом Белой Гориллы с целью усыновления, но к совершеннолетию изгнан приемным отцом за буйный нрав.
Вернее, попытаются утащить и попробуют сбросить. Без особого результата — но лучникам это неизвестно. Значит, пусть пребывают в блаженном неведении как можно дольше. Ибо во многом знании много печали.
— К поимке Отщепенцев и препровождению оных на каторжные работы без суда и следствия готовы! — отбарабанил заученное тридесятник, о котором сплетничали, что был он прямо из колыбели украден Духом Белой Гориллы с целью усыновления, но к совершеннолетию изгнан приемным отцом за буйный нрав. Правда или нет, только водились за богатырем-тридесятником приступы беспричинного бешенства, когда младшие по званию уносили ноги, а старшие разводили руками. Мяса же он не употреблял, обходясь кореньями, плодами и личинками тамового шерстепряда, за что обрел личное покровительство раджи, убежденного сыроеда и травокушца, страдающего похожими припадками.
— Велите приступать?
Червь кивнул.
Его с самого начала интересовало, почему у лучников нет луков. Копья есть: легкие, с наконечниками в виде нырялыцицы Бюль-Бюль, блаженной великомученицы. Кривые ножи есть. Щиты-плетенки за спиной. А луков нет. Все-таки растяпа этот Снегирь… Зная, что у него плохие зубы, Книжный Червь предпочитал улыбаться с закрытым ртом. Скорее намек, чем веселье. Он давно забыл, что значит веселье. Издевку помнил. Иронию — горькую, злую, — тоже. Насмешку. Сарказм.
А расхохотаться просто так, от полноты чувств… Это все голод. Голод. Верный спутник, наматывающий кишки на локоть. Клыкастый надсмотрщик. Пережевывая постылую улыбку, медленно разлагающуюся от неискренности, Червь прислушался к окружающей кляксе. Распад отработанных шлаков еще длился, тело каждой клеткой, каждой порой, разинутой наподобие жадного рта, еще всасывало черную энергию формирования, перерабатывая и распределяя, но чутье подсказывало: клякса начинает сохнуть. Видимо, проклятый Снегирь завершает марать бумагу. Завершил? Отдал текст в производство?! Делается макет?! — пыхтят тупицы-редакторы, сопят лентяи-верстальщики, чешет репу дальтоник-художник; направо и налево, с легкостью только что коронованного императора, раздаются громкие титулы: авантитул, контртитул, шмуцтитул…
Хватит.
Злоба отнимала и без того невеликие силы.
— Значит, так. — Книжный Червь прислушался к складкам кляксы, мгновенно оценивая трепет вероятностной ткани. — Трех лучников в селение портовых домкратов. Пусть ждут напротив барака Плечистой Ы. Еще троих — в харчму Хун-Хуза. И чтоб не наливались фьюшкой! Десяток — в общину яйцекрасилыциков, к Дому Веротерпимости. Остальные — со мной. Бдить в три глаза! Дам отмашку — бежать быстрее лани…
Ла-Ланг готовился к нашествию. Передовые отряды тугриков не сегодня-завтра должны были объявиться в предместьях, и всяк спасался в меру разумения, а также возможностей. Богатей переправляли семьи с имуществом на Сизые острова, доводя лодочников до кровавых мозолей; люди среднего достатка толпами вступали в армию, надеясь в крайнем случае сдаться с почестями; беднота резала чужих яков, околачивала бананасы и наливалась краденой фьюшкой до отождествления себя с героями древности. Раджа Синг-Синг спешно укреплял одноименную крепость, расположенную на местами неприступной Тарпейской скале; радже во множестве требовались камнеделы, глиномесы, рубщики гранита и чесальщики пяток (в последних нуждался лично Синг-Синг), а местных мастеров катастрофически не хватало. И тогда маг Нафири-су бесплатно посоветовал владыке привлечь на временные работы Отщепенцев. Талант Нежного Червя оказался востребован сверх меры: нелюди, отловленные в указанных им местах, трудились рьяно, подбадриваемые плетьми, количество же Отщепенцев росло не по дням, а по часам.
Три торбы казенных башликов были выданы Нежному Червю вкупе со званием Спасителя Отечества II ранга, отряд лучников заменил пятерку хватов, не справлявшихся с обилием заказов, и дело пошло на лад. Крепость хорошела на глазах, готовясь усладить взор неприятеля: кокетливые бойницы, окруженные рикошет-виньетками, подножие сплошь в тесаных рюшах и надолбах, оборки парапетов, откуда стреляли глазами бдительные часовые, и надпись над воротами, выполненная ярко-сиреневым, светящимся ночью пометом птицы Фа: «Смерть иноземным захватчикам!»
Книжный Червь трудился в поте лица, но интересовало его отнюдь не приближение тугриков или милость раджи. Он даже по-прежнему жил в хижине, отказавшись занять подобающий новому званию дом. Отнюдь не из аскетизма, как полагали восторженные глупцы. В дырявой, насквозь прошитой сквозняками хижине было легче питаться, отлавливая распад шлаков. Если бы он мог, не вызывая подозрений, вовсе жить под открытым небом, он бы поступил именно так.
