Тогда она попыталась убить его отсюда. Ввести в ткань романа, в плоть «Безысходной боли», — и убить. Руками главного героя, Сероглазого Короля.
И снова — провал. Текст сопротивлялся, отторгая инородное вторжение. Спустя неделю она поняла, что во сне, как лунатик, садится за компьютер и стирает написанное за день.
Все было бесполезно.
Тамара поставила последнюю точку и отправила текст в издательство.
В сентябре дочь вышла из клиники, отец забрал ее, и они уехали в другой город.
А королева поняла: все. С нее достаточно. Что такое ад хаотиков по сравнению с пережитым?
Она еще не знала, на что идет.
Треклятая Башня ла-лангского мага светилась изнутри густым ультрафиолетом, покрывая врагов нездоровым загаром, и гудела, как силовой трансформатор, — даже отсюда слышно. К башне тугрики соваться не рисковали: военный устав строго-настрого запрещал вступать в полемику с магами. А Алый Хонгр, единственный, кому устав был не писан, запаздывал.
А Алый Хонгр, единственный, кому устав был не писан, запаздывал.
— Ну ты и наворотил! — В бормотании Книжного Червя мне чудится легкий оттенок уважения. — Веселишься? Издеваешься? Черепица из арбузных корок, в ветвях золотухи чирикают, в кустах канделябры скачут… А все равно «super penis non saltos», Снегирь. Выше головы не прыгнешь. Архетипы. Одни архетипы — и больше ничего.
Рано, выходит, обрадовался. Уважение? Дождешься от Нежного, как же!
— Сам ты архетип! — Защищая родное детище, Снегирь бывает страшен. — Архетипчик! Тут находок на полное собрание сочинений! Что такое «словотворчество», знаешь?!
— Творчество-шкворчество! — презрительно кривится Червь, сплевывая. — Находки! А «хохма» на иврите значит «мудрость», и цвет ее белый… Первооткрыватель Христофор Колумбович: магия-шмагия, герой-недоросль, квест, препятствия, завоеватели с имперскими амбициями… Рыцари Ордена! Штамповщики у конвейера вы, а не рыцари! Слышишь, барабан рокочет: штамп-штамп-штамп-конъюнктура?! Стервятник ты, Снегирь. Армагедоныш. Народ тысячами кладешь. А твои более удачливые коллеги — миллионами. Бабы, рожай! — убьем для тиража… Иначе читатель скривится, скучно ему станет, бедненькому, без баталий. В тепле, на диванчике, очень приятственно сощурить левый глаз: «Пал, и взгремели на мертвом доспехи!» Хоть один рыцарь пробовал написать сказку? Утопию? Чтобы в кляксе жить хотелось, а не выживать? Да такие книги по пальцам пересчитать можно!
Молчу. В тряпочку. Метко бьет, гад. Хоть переполнись разумным, добрым, вечным под завязку, без Святой Троицы — Сюжет, Герой и Баталия — ни арапа не выйдет. Ну как же в хорошем, крепком тексте да без старой доброй драчки? Никак нельзя! И одни ли мы, фантасты презренные да люмпен-детективщики, убойством грешим? Ой, богатыри — не мы! Взять классиков, Толстых-Шекспиров, Львов с Вильямами, — мало варначили, окаянные? Будь хоть трижды классиком и семи пядей во бронзовом лбу — Каренина на рельсах, старушка с топором в башке, датский принц весь в трупах, как рождественская елка в гирляндах. Ну, мысли мудрые с порывами душевными — это само собой, это как положено, как заведено… Мы хоть и мимо школьной программы, мы не Рабле, Рабле не мы, а понимаем!
Зараза, разбередил душу.
После такого героя грохнуть — не фиг делать.
— …Ну что может быть банальнее: автор попадает в придуманный им мир?! Или не автор, а случайный человек, лучше десантник. Тонны бумаги извели! И вот, нате-здрасте: вы здесь! А за вами медведи на велосипеде, жабы на метле! Ничего не напоминает?
— Напоминает. Может, потому столько людей и пишет об этом… Из-за процесса. А остальные в кильватер спешат пристроиться?
— Наоборот! Все наоборот, смешной вы мой человечище! Процесс — не причина, а следствие. Сколько прыщавых тинейджеров и вечных мальчишек с пивными животиками об этом мечтают! Чтоб вдруг все исчезло, провалилось в тартарары, сгинуло, и ты — на белом коне с мечом в руке! Или за пультом боевого звездолета с готовыми к пальбе аннигиляторами. Или — великий волшебник, непременно с посохом, глаза молнии мечут, мантия развевается… Смешно, наивно? Да. А они все равно мечтают. Сотнями, тысячами. Миллионами. Это закон природы, человеческой природы. Вот вы и пишете: раз есть спрос — будет предложение. Даже если это спрос на мечту. На суррогат чуда, втиснутого в переплет. Получите ваше чудо! Обыкновенное! По полной программе! Кляксы, кляксы, кляксы… Все Мироздание в кляксах. В них тоже рыцари Ордена со временем заводятся — сам видел! Ваяют, в тираж выходят, новые кляксы плодят.
В них тоже рыцари Ордена со временем заводятся — сам видел! Ваяют, в тираж выходят, новые кляксы плодят. Наверное, это теперь тоже закон. Вселенский. Вы его создали, этот закон, всем скопом, рыцари-логофилы, имя которым — легион!
Красный, потный, он умолк, переводя дыхание.
Я вновь глянул в сторону цитадели. Первый приступ защитники успешно отбили, и тугрики перестраивали боевые порядки, готовясь к новому штурму. Треклятая Башня перестала гудеть-светиться; вокруг нее смерчем закручивался рой серебристого конфетти, жужжа странную мелодийку наподобие «Чижика-Пыжика». Похоже, Нафири-су, пользуясь безнаказанностью, готовил атакующим новую каверзу.
— Ах, Владимир Сергеевич! Бросьте! Не стоит принимать наш разговор близко к сердцу. Вы — человек ироничный, с чувством юмора… Отнеситесь к происходящему как к игре. Помните, у классика: «Что наша жизнь? Игра!» Смею вас заверить — он прав! Классики всегда правы. Сделайте по-моему, послушайтесь умного совета и обретете покой. Игра стоит свеч. Ведь убивая персонажей на страницах книги, вы не мучаетесь угрызениями совести? Так какая разница? Тем более, что дома вы от этих убийств получаете жалкий мизер: ну, известность, ну, деньги… А я предлагаю вам однозначный и надежный выигрыш. Плюс спасение Антона. Вы еще не забыли о мальчике? О настоящем, не выдуманном второпях?
Забудешь с тобой, как же…
И тут, прерывая наш увлекательный диспут, в три глотки:
-Гав!
Ну конечно, старые приятели-раздиратели: Чудик-Юдик, Брыль и Мордач. Пока без свиты-своры. Пришли засвидетельствовать свое почтение. Но остальные псы тоже где-то рядом, можно не сомневаться.
— Это ко мне, — радуясь возможности ненадолго отвлечься, развожу руками и иду к собакам. Чудик-Юдик, умильно насупясь, склоняет голову набок. Брыль ворчит на Червя — не по душе лохматому чау-чау «Кныжковый Хробак», пахнет от него едким, жгучим. Мордач с подозрением осматривается. Слишком много чужих, слишком…
Но я уже рядом.
Ритуал. Валяние, обнимание, облизывание, чесание брюх, натягивание шкуры с задницы на башку. Поздно замечаю, что играю с собаками не один: хохочущий Антон, фигурист-коматозник, вместе с черным терьером валяют друг дружку по траве. Черт! Они же дикие! Вечно голодные! Я — другое дело, а парня псы сейчас — в клочья!
В клочья…
Язык опережает медлительную, не оформившуюся до конца мысль:
— Антон, сдурел?! Порвут!
— Кого? — смеется парень, отпихивая Чудика-Юдика, норовящего обслюнявить жертву. — Меня?! Я с собаками ладить умею. Еще с детства.
А ведь правда — умеет. Иначе бы…
В клочья…
И вновь хитрюга мысль ускользает, оставив горький привкус озарения. Кусты напротив храма взрываются разноголосицей лая, рычания, отчаянных криков. Мгновением позже наружу с треском выпадают Бут-Бутан, Кра-Кра и Носатая Аю! А за ними: клыки, пасти, лапы, шерсть дыбом…
