С трудом открыв правый глаз, Петров пытается сфокусировать зрение. Люди в форме… любимый соавтор… свидетели…
— Попался, сука! — удовлетворенно констатирует бывший майор и переворачивается на другой бок.
Эльф воет, Петров спит, а мы с Распашонкой давимся в углу от смеха. Глядя на наш балаган, сержант хрюкает, закусывает губу и долго молчит, синея. Потом обреченно машет рукой: «Что с них возьмешь, с писателей» — и наряд покидает номер.
Тогда мы начинаем ржать в голос. Петров вновь открывает один глаз, на этот раз левый. Тяжелый, похмельный взгляд упирается мне в живот.
— И ты попался, сука, — трезво говорит он. — П-понял?
Киваю. Дескать, понял.
Текилу мы допили прямо здесь. При участии Петрова, молчаливого и скучного.
— Повезло Эльфу, — хвастался Распашонка. — Это я их… Если б не я…
Позже был обед, и за обедом мы добавили.
А ближе к четырем я доплелся до своего 241-го и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Надо поспать. Надо. До открытия еще далеко…
X. ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ «ИЖЕ С НИМИ»
И в моем дому завелось такое…
М. Цветаева
Вначале было Слово.
А тираж явился позже.
Но — до Гуттенберга.
Ведь лозунг размножаться и плодиться
Был вывешен для всех.
Для всех живых,
А значит, и для слов.
Мой милый друг,
Взращенный на мейнстриме и портвейне,
Бунтарь кухонный, тот, который в шляпе,
С огнем во взгляде, с кукишем в кармане, —
Давай отделим зерна от плевел,
Козлищ от агнцев, быдло от эстетов,
Своих от несвоих, а тех и этих
Отделим от условно-посторонних,
Которым безусловно воспрещен
Вход в наш Эдем, где яблоки доступны
Любому, кто марал чело моралью,
Поскольку Зло с Добром семь парадигма,
Влекущая лишь люмпен-маргиналов…
О чем бишь я? Ах да, о тиражах.
XI. ОТСЕБЯТИНА: «ЛУЧШИЙ-ИЗ-ЛЮДЕЙ»
Фантастика ныне входит в первую тройку наиболее издаваемых жанров. Порадуемся, уважаемые читатели! Порадуемся — и вспомним, что на наших просторах пишут и более-менее регулярно издаются, по оптимальным подсчетам, шесть десятков авторов-фантастов. Много?! По-моему, крайне мало — на столько-то миллионов читателей! Итак, два взвода держат фронт — и держат его хорошо.
Из послесловия к первому изданию «Имперцев»
— Сри минангкаб! Тысячекратно нюхая пыль из-под сандалий вашего превосходительства, о сри минангкаб доблестной Тугрии, осмелюсь высказать, трижды воззвав…
— Короче, пальцем деланный!
— Здесь еще один!
— Лазутчик?
— В недоумении молю Лобастую Форель просветить сущеглупого…
— Короче! Удавлю!
— Он голый, сри минангкаб!
— Голый? Странно… Ладно, тащите его к остальным.
Из послесловия к первому изданию «Имперцев»
— Сри минангкаб! Тысячекратно нюхая пыль из-под сандалий вашего превосходительства, о сри минангкаб доблестной Тугрии, осмелюсь высказать, трижды воззвав…
— Короче, пальцем деланный!
— Здесь еще один!
— Лазутчик?
— В недоумении молю Лобастую Форель просветить сущеглупого…
— Короче! Удавлю!
— Он голый, сри минангкаб!
— Голый? Странно… Ладно, тащите его к остальным.
Меня сноровисто вздернули на ноги и поволокли куда-то. Сизый с похмелья рассвет лился меж холмов, копясь в ложбине озерцами тумана, одуряюще пахли полевые вертухайчики, топорщились алые стручки дикого перечня, и в кустах лженосорожника стрекотали навзрыд влюбленные жужелицы. Было зябко, но не слишком. Носильщики сопели без особого дружелюбия, я для интереса согнул колени, мешком обвиснув в чужих руках, и вскоре поплатился за наглость, — резкий толчок, и Влад Снегирь, доверху набитый гениальностью, летит головой вперед, сшибая с ног мягкого, взвизгнувшего от боли невидимку.
— Цыц, вне утробы зачатые!..
Подо мной зашевелились. Вглядевшись, я обнаружил, что лежу голышом на милейшей девице, опрокинутой моим появлением на спину, и с удовольствием пялюсь в румяное личико. Внешность красотки слегка портил нос, длинноватый по отношению к мировым стандартам, но при прочих несомненных достоинствах, явственно ощутимых, нос даже придавал барышне некую пикантность, отчего спящий слегка восстал (если, конечно, вы понимаете, о чем я!).
— М-м-м, — дружелюбно сказал я. — Хмэ-э-э… А?
Твердая ладонь мазнула по холке. Тайный доброхот, спаситель прелестных мамзелей, явно пытался ухватить злодея за шиворот, в чем не преуспел за отсутствием последнего. Вторая попытка удалась лучше: вцепившись в плечи, меня сняли, оттащили и посадили в лужу — остывать. Через минуту девица также подошла ближе, но ложиться по новой и раскрывать объятия не спешила.
— Эти камнеглазые забрали вашу одежду? — спросила она, глядя мне прямо в лицо, ибо потупить взор девице мешала скромность. — Проклятые тугрики! Вы нуждаетесь в защите, добрый аскет?
Я тупо смотрел на Носатую Аю. Мой собственный персонаж собственной персоной (извиняюсь за отъявленную тавтологию!) сидел на корточках, пылая заботой о «добром аскете», — впрочем, «Рука Щита» донкихотствовала по отношению ко всем угнетенным, — плод воспаленной фантазии В. Снегиря с сочувствием моргал, роняя скупую девичью слезу, а мне хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы заполучить штаны. О моя каморка в храме Кривой Тетушки! О мои портки с безрукавкой! О-о-о! Где вы сейчас? Тоскуете ли по вашему хозяину?!
Дангопея от Ла-Ланга в тыще километров…
— М-м-мы, — задумчиво булькнуло в горле. — Ках-х-х…
— Бут, он, наверное, немой! Или заика, как Мозгам! Бедняжка!
— Сама ты заика, — обиделся я. — Хочешь автограф?! Знакомая ладонь ухватила мое ухо. Свернула в трубочку, дернула.
— Ай! Больно!
— Будешь оскорблять Аю, — Бут-Бутан, Куриный Лев, грозно вышел вперед, подбоченясь, — оторву напрочь. И заставлю съесть. Не посмотрю, что аскет. Понял?
Что-то в его интонациях было от Петрова.
Понял?
Что-то в его интонациях было от Петрова. Я начал размышлять, что именно, но почти сразу прекратил. Лишь сейчас стало ясно, отчетливо и однозначно, насколько смешно выглядит мой герой, пытаясь кому-то угрожать. Пусть даже мне, неуклюжему демиургу, задумавшему и воплотившему это ходячее противоречие тела и духа, не говоря о более драчливых оппонентах. Тощий, взъерошенный, из рукавов торчат костлявые запястья; глубоко запавшие глаза пылают страстным огнем — так глядит фокстерьер Чапа, пес соседа с пятого этажа, самозабвенно облаивая ротвейлеров и стаффордширов.
Солдат в кожаной куртке шагнул из тумана:
— Пр-рекратить базар! Ишь, лазутчики…
Рядом чавкнуло. Со всхлипом, с душевным чмоканьем трясины, заглатывающей жертву. Я и глазом моргнуть не успел, как массивный Петров, не ко сну будь помянут, образовался между нами и солдатом. Тугрик попятился, вскидывая копье: зрелище было не для слабонервных. Петров, в чем мать родила, деловито огляделся, нимало не смущаясь похабным видом себя, любимого. Потянул носом, чихнул.
— Какой козел?.. — мрачно спросил отставной майор. После чего увидел меня, и во взгляде Петрова ясно отразилось: «А-а… вот какой…»
— Сри минангкаб! С тщанием вылизывая колесницу господина, имею возвестить, в недомыслии расстилаясь…
— Короче, наружу вывернутый!
— Здесь новый! Жирный…
— Тоже лазутчик? — Столбенея и беленясь, умишком скорбным не в силах постичь..,
— Короче! Загрызу!
Чмокнуло сбоку. Чавкнуло поодаль. Всхлипнуло ближе к его превосходительству. Булькнуло у костров дозорных, хлопнуло за спиной солдата. Ложбина стала напоминать финскую баню: нагишом, хихикая, вопя, тряся телесами и визжа от прохлады, вокруг начали возникать старые знакомые. Требовал немедленно добавить Распашонка. Эльф искал Петрова, алкая мести. Обживал укромный кустик страдалец Шекель-Рубель. Славка Неклюев тащил за руку спокойную, как крокодил, Березку, — Лидка, идол фэнтези-феминисток, в костюме Евы оказалась вполне съедобной! — чего-то требуя от Петрова. Майор отгавкивался.
