Если бы Дубровский посвятил всю оставшуюся жизнь мести… Если бы он разорил своих врагов, включая чиновников, отнимавших его имение… Если бы он нашел на своих врагов компромат, приведший их на каторгу, устроил бы им ряд провокаций, перебил бы их и уехал, довольный, с пленной черкешенкой… Тогда бы в русской литературе появился персонаж не слабее графа Монте-Кристо…

А так… Дубровский вызывает не страх, а скорее сочувствие, чуть ли не жалость. Не одно поколение дам и девиц утирало слезку, дочитывая роман, а в школах появилось классическое: «Дубровский имел сношения с Машей через дупло».

В общем, Владимир Андреевич никак не тянет на классический европейский образ «бандита-аристократа».

За триста лет русская литература не создала ни одного образа организатора преступности, дьявольской личности из верхов общества. Где у нас образ профессора Петербургского университета, организовавшего преступное сообщество по всей России? Где, в каком детективе выведен князь Голицын или Долгорукий — участник походов Скобелева, охотник на уссурийских тигров и на леопардов в Средней Азии, автор книг «Три года в степях и садах Ферганы»? Полковник гвардии, живущий картежным шулерством и убийствами, «самый опасный человек Москвы»?

Нет, таких ярких преступных фигур у нас нет. Попытка создать похожие предпринимались много раз в разное время. В XIX веке в бульварных книжках про великого детектива Путилина появляются то страшные польские ксендзы, замуровывающие живьем русских девиц и посыпающие ядом мостовые Москвы, то какой-то купец в Замоскворечье, набивающий целую бочку соленым мясом своих жертв. И так далее и в том же духе.

Продолжать примеры можно долго, вплоть до Чхар-тишвили — Б. Акунина, который тоже пытается описать страшный заговор тайной организации, «Азазель», во главе с чудовищной леди Эстер.

Но получается у наших как-то неубедительно, кисло, да и какая же леди Эстер — Мориарти или Моран? Старая дева-истеричка…

Не буду выяснять, имели ли персонажи Конан-Дойля свои прототипы. Возможно, имели. По крайней мере, серийные убийства лондонских проституток («дело Джека-Потрошителя» в конце XIX в.) молва в Англии упорно приписывала человеку из «высшего общества». Было мнение, что эти убийства внезапно прекратились именно потому, что полиция нашла убийцу, но не захотела или не смогла передать дело в суд: слишком влиятельное лицо стояло за преступлением. Так дело и замяли на стадии следствия.

Но нам важнее даже не то, бы ли прототипы. Важнее, что в сознании россиянина нет преступных фигур из верхов общества. «Наш» сверхпреступник или из самых что ни на есть низов, как неврастеник Раскольников, мучающийся от осознания своего убожества, или пришедший «извне»: что польские ксендзы в бульварных книжках XIX века, что леди Эстер Акунина. Наши преступники совершенно лишены шиковатой привлекательности зла, очарования порока, прелести сочетания хороших манер и роковых преступных наклонностей.

Вся наша детективная литература описывает одних бедолаг Селденов, но никах не злых гениев Мориарти и не Моранов. А ведь и Селден, и обитатели Хитрова рынка, описанные тем же Акуниным, — довольно отвратительные типы. Какие-то изъяны в генетике или в воспитании привели их на дно. Они и есть типичные подонки: их умственный, культурный и нравственный уровень не выше уровня среднего обывателя, а заметно ниже. Никаких «преступных гениев»!

Пока речь о сознании людей. Но ведь и сознание имеет свою опору в реальности. В России не было и, вероятно, нет типичных для Европы преступников из благополучных слоев общества (по крайней мере как массового явления). Достоевский считал, что образованный каторжник — редчайшее исключение из правила. А Федор Михайлович сам прошел через каторгу, знал о чем писал. Преступники даже территориально жили в других частях города. Был в Москве Хитров рынок, куда Гиляровский ходил, как бы проводя этнографическую экспедицию. Были в Петербурге трущобы за Охтой. Была в Одессе легендарная, воспетая в специфических песнях Молдаванка, а в Ростове-на-Дону — Темерник. Районы с мрачной славой становились символом антиобщественного образа жизни. Обитателей этих мест определяли сразу — по поведению, одежде, выражению лиц, специфической бесшумной походке.

Мне могут возразить: ведь такие кварталы были и в Европе. Вспомним легендарный «Двор отбросов» Марка Твена в Лондоне и «Двор чудес» в Париже Виктора Гюго! Вспомним восточный Лондон, который Джек Лондон выразительно назвал «бездной».

Все верно. Кварталы бедноты и преступности были везде. Но в Европе, во-первых, криминальные метастазы расползались из этих кварталов по всему городу. Во-вторых, существовала немалая преступность в среде среднего класса. Не в художественной литературе, а в полицейских хрониках и в аналитических книгах рассказаны серийные случаи о мужчинах, которые регистрировали брак, оформляли страховку на обоих супругов… А потом молодая жена «неудачно» шла в ванную комнату. Так же типичны истории про дам, заключавших браки, имевших страховку и завещания мужа на свое имя. Мужья которых почему-то несвоевременно принимали лекарство, которого вообще-то не следовало бы принимать.

И в России как-то получалось, что преступность есть, но в целом жить было безопасно и спокойно. Потому что существовали кварталы, куда не стоило соваться, если не хочешь лишних приключений. Но если не ходить на Хитров рынок и не лезть в трущобы за Охтой, даже в самых бедных кварталах довольно спокойно. Уровень преступности на Руси был традиционно сравнительно низкий.

Полезно было бы сравнить количество и характер тяжких преступлений против личности в Москве времен «дядюшки Гиляя» и в современной Москве, в Петербурге времен Достоевского и в современном мегаполисе. Но сделать это очень и очень трудно: подобная статистика у нас остается полузакрытой.

Но и по тому, что попадает в открытую печать, судить можно. В газетах и в Интернете встречаешь такое, что вызвало бы ужас у наших предков. Достаточно почитать криминальную хронику «Московского комсомольца» за неделю.

Убийство в приличном районе (вне Хитровки), ставшее публичным в Москве времен Гиляровского, — это тема для расследования и обсуждения газетчиками не на одну неделю.

В современной Москве такое невозможно. Ибо каждая (!) неделя приносит нашей столице до десятка (!) трупов — жертв насильственной смерти.

Современная Москва, конечно, раз в десять больше Москвы конца XIX века. Но даже если разделить на 10 все тяжелые преступления, сведения о которых попали в печать, сравнение будет далеко не в пользу потомков. Увы, нравы меняются не в лучшую сторону.

Есть у нас поганая традиция приписывать себе как раз криминальные наклонности. Чем нас так радует эта картина России, огромной малины — особый сказ. Чем-то чарует, и все! Дорога она нашему сердцу. И в своем «Алтын-толобасе» Б. Акунин в очередной раз рассказывает ряд отвратительных, но чем-то очень привлекательных для россиянина сказок о русских — прирожденных уголовниках. Стоит его герою что в XVII веке, что в ХХ пересечь русскую границу — и начинается!

А ведь реальность очень далека от этой картины.