Женщины ушли в баню, но Ксения осталась сидеть на крыльце, задумчиво гладя собаку. Нет, с этим надо что-то делать. Довезу ее до места, и там пусть хоть в петлю лезет, это ее проблемы, но до того момента мне заживо себя похоронивший в группе не нужен. И не из сочувствия, а потому что мешать будет, а может и всех под монастырь подвести. Я подошел к ней, сел рядом.
— Не помешаю?
— Нет, — тихо, почти неслышно, ответила она.
— Ксень, а почему ты в баню не пошла?
— Не хочу.
Она даже не смотрела в мою сторону. Ее карие глаза были направлены в такую даль, откуда ответа ее мыслям ждать точно не стоило.
— У меня здесь отличная баня, — сказал я ей. — И теперь неизвестно, когда ты попадешь в такую. Может быть, и никогда уже.
Своей баней я, кстати, вполне законно гордился. Баня была действительно отличная. Она была лучше самого дома, на мой взгляд. И важнее.
— Пусть, — пожала плечами Ксения.
Она была лучше самого дома, на мой взгляд. И важнее.
— Пусть, — пожала плечами Ксения.
— Ксень, я все понимаю, но ты должна очнуться, — вздохнул я. — В приказном порядке. Это важно, причем не только для тебя, но и для всех остальных.
— Почему?
— Потому что начинается Катастрофа, и нам надо спасаться. А ты будешь мешать это делать, — взялся я терпеливо объяснять, хотя, если честно, было желание одновременно надрать ей и уши, и задницу, да еще и надавать подзатыльников.
— Почему? — также, не поворачиваясь, спросила она.
— Человек в таком настроении, которому все безразлично, опасен для тех, кто идет с ним. Ты превращаешься в постоянную проблему для всех. Ты неадекватна, а неадекватные не выживают сами и тянут за собой других.
Я знал, в какое место ткнуть, чтобы вызвать реакцию. Так и вышло — на последние слова она явно среагировала, разозлившись.
— А кто начал эту Катастрофу? — Она посмотрела мне в глаза. — Я начала. Я начала нести этот бред про несчастных обезьянок. Думаешь, мне действительно важна их судьба? Мне плевать было на этих обезьян, я хоть и люблю животных, но не настолько. Я вот Мишку люблю. — Она потрепала сидевшего у ее ног пса по загривку. — И своего кота люблю, а на обезьян в лаборатории мне плевать. Но мне обязательно надо было всем показать, какая я передовая, какая умная и какая продвинутая. Общественный деятель, свет в окошке для будущих поколений либералов!
Я пожал плечами. Затем сказал то, что и правда думал:
— Мы все хороши, играли с огнем. Теперь поздно что-то менять. Теперь остается только драться за жизнь.
Она глубоко, судорожно вздохнула.
— Если бы мы не полезли со своими играми, то ничего бы не случилось! Ни-че-то! Вообще! Понимаешь? — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Вы бы перевели работу в другое место, теперь вас охраняли бы не трое, а тридцать или триста охранников, и ничего бы не случилось! Ты знаешь, что у меня вчера начинался грипп? Насморк, температура и все прочее? К вечеру мне стало хуже, ты приехал ночью, а сейчас у меня грипп прошел. Ни насморка, ни жара. Если ты заразил меня этим своим вирусом, то получается, что вы были правы, он лечит людей. А теперь…
Так, это надо прерывать. Пускай в другом месте кается и исповедуется, это не моя обязанность ее утешать.
— Ксень, доля вины есть на каждом. — Я даже доверительно взял ее за предплечье. — На мне — не меньше. Мы узнали, что делает этот вирус, уже несколько дней назад, но продолжали возиться с ним в своем институте, хотя это не место для такой работы, и надо было немедленно остановиться. Не случилась бы ваша бомба — случилась бы другая авария. Не сейчас, так позже, не у нас, так в другом месте. Но изменить что-либо я уже не в силах и поэтому, вместо того чтобы казнить себя, намерен выполнить обещание, которое дал вашему отцу. Я обещал доставить вас в Горький-16 в целости и сохранности, и я это сделаю. И я отвечаю за своих друзей.
— А почему ты отвечаешь за них? Они, в отличие от нас, явно сами способны о себе позаботиться.
По крайней мере, проявился интерес к разговору. Не все потеряно. Надо и дальше давить.
— Потому что никто не знает об этой заразе больше, чем я, — таким же спокойным, размеренным голосом продолжил вещать я. — Это поможет им. И я должен привезти вас в «Шешнашку», я должен доставить туда все материалы по этой работе.
И я должен привезти вас в «Шешнашку», я должен доставить туда все материалы по этой работе. Тогда они смогут создать вакцину. Никто не снимает с меня обязанность спасти то, что останется от этого мира, никто. Понимаешь? И чем больше мы виноваты в происшедшем, тем больше мы должны сделать хорошего. Мы не хотели зла, и наш главный грех — беспечность и любопытство. Надо спасать то, что еще можно спасти. А просто сидеть здесь и ждать кары небесной — подло. Это бегство. Я такой виноватый, пущай меня за это разорвет на хрен. Ну и вы подыхайте.
Она понемногу втягивалась в разговор.
— Сереж… ты можешь спасать мир, потому что ты ученый, ты знаешь, что делать, ты еще и боец. А от меня пользы нет, я всего лишь со второго курса журфака, меня ничему не учили, кроме как молоть языком. Я уточню: гладко и складно говорить о том, в чем ни черта не соображаешь, — это смысл журналистики.
В чем-то она права, но это не ее вина. А уж научить здесь каждого быть «полезным членом экспедиции» я точно смогу, в этом не сомневайтесь. Причем трудотерапия — лучшее средство от душевной тоски, это я еще с армии знаю.
— Не прибедняйся. Ты не дура, и это главное, — проникновенно сказал я. — Чем ты потом будешь полезна этому миру — будет видно позже, когда мы приедем в «Шешнашку». А вот стать бойцом — вообще никаких проблем. Хотя бы драться ты сумеешь, мы тебя научим, это я обещаю. Быстро научим. Ты сможешь защитить себя, а знаешь, что это для нас означает?
— Что?
Ее участие в разговоре стало абсолютным, никакого блуждающего взгляда. Хороший знак. Пора объяснять политику партии. Эх, еще бы и навалять ей было неплохо, террористке сопливой…
— Если ты способна защищать себя, то кто-то из нас не должен все время защищать тебя, — сказал я между тем. — Не один, а два дополнительных человека в отряде получаются. Если умеешь драться ты, то сама сможешь защитить кого-нибудь.
— Можно не защищать меня.
Это уже из гордости. Сказала, чтобы хоть что-то сказать. Можно подумать, что я этой фразы не ожидал.
— А вот это называется демагогией, — хмыкнул я. — Ты можешь представить картину, когда тебя будут мертвецы жрать живьем у нас на глазах, а мы не вмешаемся? Можешь? Ответь честно.
— Нет, не могу, — глядя в землю, ответила она.
— А значит, мы будем тебя защищать и беречь, хочешь ты этого или нет, — сказал я жестко. — А если ты научишься хоть чему-то, то тогда сама сможешь кого-то защищать и беречь, хотя бы саму себя, для начала. У меня не было семьи с детства, вы ее заменили мне. И я защищаю сейчас свою семью, не чью-нибудь еще. И не мешай мне это делать, я тебя очень прошу. Если за тобой вина, искупай ее делом, а не принятием схимы. Обещай мне, пожалуйста, что до того, как мы доберемся до Горького-16, ты будешь делать то, что следует делать. Будешь учиться драться, будешь помогать всем вокруг, чем можешь. А что будет потом — ты решишь потом, меня это не касается.
