— В самую левую из деревень. Если нам не повезет, отправимся в следующую. И так далее, пока не поймаем этого чертова колдуна.
— Тоже неплохой план! — Оптимизм Иголки показался мне несколько натянутым.
Дорога впереди вилась-вилась, да и нырнула в лес. Иголка остановилась на самой опушке.
— Ну чего стоим, кого ждем? — Я с неудовольствием сообразил, что шпор на мне нет и неизвестно, когда еще будут. — Поехали! Пешком они не могли далеко уйти, мы вот-вот их настигнем!
— Но там темно, капитан! Я даже не вижу, куда поставить копыто!
— Не выдумывай, все прекрасно видно! Ах да… понятно… — оборвал я сам себя, сообразив, что мягкий сумрак, совершенно не скрывающий деталей, существует только для моих новых — кошачьих — глаз. — Извини, сестренка, не сообразил. Придется нам встать на ночлег. Только давай немного зайдем в глубь леса, а то уж больно мы на виду.
Руководствуясь моими указаниями, лошадь зашла где-то на полмили в чащу, там и решено было устроить лагерь. Эх… Лагерь — одно название, ведь в нынешнем моем состоянии я не способен был ни дров насобирать, ни огня развести. Увы, кошачьи лапы не приспособлены держать огниво. В довершение печальных событий сегодняшнего дня меня вновь мучил голод. Окорок, оставшийся почти нетронутым на столе в трактире, больше не казался мне таким уж невыносимо соленым. Надо признать откровенно — спускаться за вином было с моей стороны жалкой уступкой чревоугодию. И что в результате? Окорок наверняка утаил и сожрал кто-то из штурмовавших мою комнату плебеев, мне же оставалось лишь ворочаться с боку на бок на широкой теплой спине Иголки и прислушиваться к урчанию в желудке.
Урчание это, надо сказать, действовало убаюкивающе на меня самого, так что, несмотря на голод, вскоре меня сморило окончательно. Поначалу сон мне снился вполне приятный: будто бы присутствую я на пиру во дворце барона д'Билла — тою самого, что был последним нанимателем моего отряда. И будто бы ломится его стол от всяческих яств и благородных напитков, что, по здравом размышлении, должно было меня сразу насторожить, ибо барон отличался при жизни легендарной скаредностью. Однако во сне мы редко бываем благоразумны, потому несообразие это меня ни в малейшей степени не удивило. Тем более что рядом со мною восседала юная ведьма, рубашка которой — прошу заметить — так и не приведена была в порядок. Вот с этого приятного момента сон мой неожиданным образом изменился, и стали мне сниться то колдун, мечущий в меня молнии, то инквизитор, под торжествующие вопли толпы сжигающий на костре окорок, то огромные мыши — в общем, натуральный кошмар.
Мыши окружили меня, и одна из них шепотом сказала другой: «Ты хватай этого мелкого, а я на себя беру лошадь!» Даже во сне слова эти показались мне столь несуразными, что я проснулся. Мыши исчезли, но легче мне от этого не стало — вместо разговаривающих мышей я увидел перед собою трех очень голодных на вид волков.
Поначалу я даже не особенно испугался. Волки редко нападают на людей, да и вооруженному двумя пистолетами и мечом ландскнехту не пристало бояться диких зверей.
— Эй, проваливайте! — Тут настроение мое резко упало. Пистолеты остались в трактире, а меч мне в лапах не удержать. Потому закончил я уже менее уверенно: — Или не поздоровится…
— Крест, чё этот фраер тявкает? — с неподдельным изумлением обратился один из волков к своему напарнику. Тот повернул ко мне здоровенную башку, на которой седая шерсть образовала что-то вроде креста. В глазах его мелькнул слабый интерес.
— Он, Беспалый, тявкает на нас. Зоб надувает.
— Хорош тряслы проветривать, — тихо зарычал третий волк, заходя с противоположной стороны. — А то копытастую разбудите. Ломно по лаполому-то гнать будет, скинется. Мочите белку, а я копытастую завалю. Ужо брюхла напитаем сегодня!
— Свое трясло подбери! — рыкнул на него Крест. — Я рогатых валил, когда твой дед еще мамкину титьку сосал!
— Да я что? — сразу стушевался тот. — Я ж как лучше. Я ж и грю: ты — старый, Беспалый — хромой, у меня жаба в нутре дышать мешает. Скинется копытастая, не догоним.
— Коли еда проявляет смелость, надо ей уважение оказать! — твердо прервал его седой волк. — Мы все еще волки, а не псы, надо традиций держаться. Эй, городская белка, ты можешь уйти, нам нужна только лошадь. Ты нам не нужен, все равно в тебе мяса — на один зуб.
Кровь разом бросилась мне в голову. Может быть, я и не лучший командир — не самый храбрый и не самый удачливый, — но ни разу не запятнал себя позором, спасая свою шкуру за счет подчиненных.
— Я вам не белка, блохастые сявки! — зашипел я, выгнув спину. — С вами говорит капитан ландскнехтов Густав Конрад Генрих Мария фон Котт! Убирайтесь, или, клянусь Девой Марией, я сошью из ваших шкур себе теплый плащ на зиму!
— Хрена себе! — Крест аж сел, услышав такую отповедь. Потом лег. На спину. И начал кататься по земле, поскуливая от смеха. Его банда не отставала в веселье от вожака.
— Капитан!
— Фон Котт!
— Вот умора!
— Убил… ох, не могу, натурально убил и съел!
И тут Иголка подо мною вздрогнула и открыла глаза. Неудивительно, в общем, при таком-то шуме. Увидев прямо перед своей мордой катающихся от смеха по земле волков, она закрыла глаза, помотала головой, открыла… Дико заржала и взвилась на дыбы. Толстому волку, жаловавшемуся на одышку, не повезло больше всех — опускаясь, Иголка приложила его копытом точно в лоб. Впрочем, мне повезло не больше — обезумевшая от страха лошадь рванула прочь с такой скоростью, что я едва успел вцепиться в край попоны и болтался в воздухе, в ужасе глядя на мелькающие вокруг деревья. Каким-то чудом Иголка, скакавшая не разбирая и даже толком не видя дороги, умудрялась не спотыкаться и не врезаться в деревья. Место ночлега мгновенно осталось позади. Беспалый и Крест пытались преследовать нас, но быстро отстали. Я уже было перевел дух, но тут увидел, что попона начинает потихоньку сползать, стаскивая заодно и мешок с моими вещами.
Беспалый и Крест пытались преследовать нас, но быстро отстали. Я уже было перевел дух, но тут увидел, что попона начинает потихоньку сползать, стаскивая заодно и мешок с моими вещами.
— Иголка, стой!
Бесполезно.
— Стой, волки отстали!
Бесполезно.
— Тпруууу!
Не слышит!
Я попытался перебраться по попоне вперед, на спину лошади, но добился только того, что проклятая тряпка окончательно соскользнула, и я закувыркался по дороге, словно сорванное ветром перекати-поле. Сверху меня накрыло попоной да еще хорошенько приложило мешком. Когда я смог встать на ноги, лошади уже и след простыл.
— Проклятье… Проклятье! Проклятье, проклятье, проклятье… — От накатившей волны отчаяния у меня не было сил даже выругаться как следует. Я мог лишь тупо повторять одно и то же слово «проклятье», пока оно окончательно не потеряло всякий смысл. Все было плохо. Теперь у меня не осталось даже Иголки — единственного друга, единственной живой души, знавшей, кто я на самом деле. К тому же кошки — не бог весть какие ходоки, без лошади мне ни за что не догнать колдуна и его помощницу. Положение — хуже быть просто не может!
— Кто здеся? — неожиданно пробасил кто-то над моей головой.
В кустах заворочалось, затрещало, и на дорогу шагнул самый здоровенный парень, которого я видел в своей жизни. Конечно, то, что мне теперь на всех людей приходилось смотреть снизу вверх, тоже играю свою роль, но человечище и в самом деле был огромный. К тому же лохматый, бородатый и скверно пахнущий. Судя по одежде и дубинке в руках — разбойник. Кто тут сказал, что хуже быть не может?
