— Да на что он тебе?
— Найду на что. Вон какой вымахал — на зиму шубу себе сошью. А мясо съем.
— Да он первый тебя съест, замухрышка. Не хочешь говорить — сам узнаю.
— Да ладно, что мне, жалко? Есть тут циркачи. Уже два представления дали — ух, закачаешься! Сегодня — последнее, так что вечером обязательно на рыночную площадь приходи. Пропустишь — потом жалеть будешь.
— Пошли, хватит болтать! — прошипел я на ухо Булыге. — Тоже нашел собеседника.
Пропустишь — потом жалеть будешь.
— Пошли, хватит болтать! — прошипел я на ухо Булыге. — Тоже нашел собеседника.
— Эй… — Мальчишка с трудом удержался на перилах. — Чего это было?
— Чего? — наивно округлил глаза оруженосец. — Ты о чем?
— Это… Мне показалось…
— Тебе показалось, — отрезал Булыга и шагнул в ворота.
Стражу тут пока выставить для сбора податей не осмелились, но, судя по будке смотрителя, к тому шло. Да, богато живут Большие Куроцапы, и управляют ими, видать, люди деловые и с амбициями. Правда, в Малых-то Куроцапах все дома были как на подбор — гномы платили щедро. Здесь же окраину заселяла явная беднота — покосившиеся заборы, почерневшие от времени и непогоды стены домов — кое-где дым идет из дыр в крыше: топят по-черному. Народец одет бедно и грязно, да и сам вид имеет мрачный и изможденный.
— Топай к постоялому двору, — скомандовал я озирающемуся по сторонам Булыге. — Ждать вечернего представления я не могу. Вдруг они опять ускользнут?
— Вот! Я опять это слышал! — завопил мальчишка. — У тебя кот разговаривает!
— Ты рехнулся. Не сиди столько на солнце.
Булыга двинулся в сторону центральной площади, а я свернулся на вещмешке, делая вид, что сплю. Мальчишка было увязался за нами, подозрительно сверля меня взглядом, но потом куда-то пропал. Оглядевшись, я снова стал инструктировать шепотом оруженосца.
— Они должны быть на постоялом дворе — куда им еще деваться? Я сначала решил, что они убегают от меня, но, похоже, ошибся. Или девица не рассказала своему спутнику, что натворила, или они не считают меня серьезной угрозой. Видимо, они так и планировали — отправиться по деревням со своими выступлениями. Логично — здесь публика не такая избалованная, как в городах, к криворукому фокуснику отнесутся снисходительно. Но днем по селу они бродить не станут — на что тут смотреть? Достопримечательностей: ратуша да рыночная площадь. Значит, есть хороший шанс застать их в своей комнате. Потому сделаем так — заходишь, спрашиваешь, в какой комнате поселились циркачи, и заказываешь что-нибудь поесть. Забалтываешь хозяина, а я тем временем проберусь незаметно в их комнату.
— А… это… чем мне его забалтывать?
— Да чем хочешь. Спроси про цены на урожай, про местные сплетни — да про что угодно. Это же трактирщик — они все обожают языком трепать!
— Господин! Я не справлюсь! Я не умею этого всего. Давайте лучше наоборот — вы его будете забалтывать, а я пойду к циркачам?
— Иезус Мария! — Я досчитал про себя до десяти и тяжело вздохнул. — Знаешь, Булыга, я было начал подозревать, что ты умнее, чем притворяешься…
— Спасибо, господин! — расцвел гигант.
— Не за что. Потому что я только что убедился — мои подозрения напрасны. Ты и впрямь идиот! Как ты представляешь себе мой разговор с трактирщиком? Меня уже один раз хотели сжечь за такую попытку!
— А… О, а мне и в голову не пришло!
— Ладно, продолжаю. Значит, ты отвлекаешь хозяина, а я поднимаюсь в комнату циркачей и заставляю фокусника или девку — чую, она всем заправляет — расколдовать меня.
— Господин… а можно вопрос?
— Ну что еще?
— А как вы их будете заставлять?
— То есть?
— Ну… вы же кот.
— Господин… а можно вопрос?
— Ну что еще?
— А как вы их будете заставлять?
— То есть?
— Ну… вы же кот. Нет, вы, конечно, очень большой кот и когда разговариваете — по первости можно в штаны наложить от страха. Но, по-моему, они вас не испугаются.
— Черт… Похоже, я от тебя заразился. — Я задумался. До этого момента главной целью для меня было найти фокусника и ведьму. Дело, наверное, в том, что я так и не привык осознавать себя котом. В прошлой жизни заставить что-то сделать другого человека для меня не составляло особого труда — иначе не был бы я капитаном. Тут ведь главное даже не сила мышц или громовой голос, а уверенность, что тебя обязательно послушаются. Но недавняя встреча с бергцвергом Эйсмархом изрядно поколебала мою самоуверенность. Действительно, что помешает фокуснику просто взять и вышвырнуть меня за дверь хорошим пинком? Или вообще свернуть шею?
— Булыга, меняем диспозицию. Ты скажешь хозяину постоялого двора, что тебе надо поговорить с циркачами по делу. Например, хочешь наняться к ним силачом — рвать цепи, гнуть подковы, ну и чем там еще силачи занимаются?.. Это будет правдоподобно. Мы войдем к ним вместе, ты возьмешь чернокнижника за глотку и пообещаешь придушить, если девка меня не расколдует. Или даже лучше девку хватай. А то вдруг она своего спутника не так уж и ценит?
— Господин… — Булыга встал как вкопанный. — Я… я не справлюсь.
— Ну что такое опять? Почему?
— Я не могу. Не могу других людей… это… Ну бить не могу.
— Почему?
— Мне их жалко!
— Иезус Мария! А кто мне недавно рассказывал, как целый отряд во главе с бароном на тот свет отправил?
— Так то барон…
— Замечательная логика! А как же ты разбойником-то был?
— Ну… я такой разбойник… ну… это…
— Да телись же ты!
И Булыга — мыкая и мекая, с трудом подбирая слова — рассказал, как он разбойничал все эти годы. А разбойничал он, как выяснилось, очень оригинальным, я бы даже сказал, новаторским образом. Увидев на дороге путников или телегу с товаром, он выскакивал из леса с грозным ревом, вращая над головой дубину. При его устрашающих габаритах и величине его дубины зрелище это производило на путников впечатление крайне деморализующее. Обычно демонстрации силы оказывалось достаточно, чтобы жертвы охотно расставались с имуществом — лишь бы остаться живыми. Самое же интересное начиналось, если жертвы оказывали сопротивление. В этом случае человек-гора так же стремительно скрывался в лесу, даже не пытаясь перейти к физическим действиям, сколь бы смехотворны ни были силы сопротивления. Однажды Булыгу обратил в бегство одинокий монах, вооруженный лишь посохом да тяжелым молитвенником. Неспособность гиганта к насилию имела форму даже не убеждения, а какого-то душевного недостатка — при одной мысли о том, чтобы ударить человека, беднягу начинало трясти, а при виде крови он просто терял сознание.
— Господи милосердный, всевидящий и всепрощающий! — обратил я к небу глаза, выслушав нелепую исповедь. — Чем же я провинился перед тобой, что шлешь ты мне столь идиотские испытания? Одних убивают на войне, другие умирают от болезней и ран, третьих в далеких Америках и Индиях умучивают и съедают дикари. Все это — достойные христианина испытания.
Все это — достойные христианина испытания. Но нет! Капитан фон Котт будет подвергнут испытаниям в высшей степени мучительным, но при том таким, о которых в приличном обществе не расскажешь!
— Нет в мире справедливости! — торжественно согласился проникшийся моей жалобой Булыга.
— Вот что… миротворец ты наш… — вернулся я к насущным делам. — Попробуем тот же вариант, но без насилия. Ты врываешься и просто пугаешь обоих. Они ведь не знают, что ты такой… оригинал. Делаешь морду пострашнее и грозно рычишь — надеюсь, этого окажется достаточно. Только умоляю — ничего не говори! Говорить буду я.
