Нет, Серега тысячу раз прав! Лишь бы добраться до Европы, а уж там я себе дело найду! Жаль, что Лену я скорее всего потерял. А ведь могли бы с ней жить, любить друг друга. И был бы у меня сын. Оказывается, это очень важно: иметь детей. Ведь это наше продолжение, наш след на земле. У того же Валеры там остался ребенок, и хоть они никогда уже не встретятся, но ведь он есть. Вырастет, станет взрослым, а потом у нашего Шкипера будут внуки… Конечно, странно, живя в семнадцатом веке, иметь детей в двадцатом, но у меня-то ни в одном столетии нет детей и, судя по всему, уже не будет.
И какой черт понес меня в этот тысячекратно проклятый круиз! Чего я не видел за границей? Жил припеваючи, имел все, что душа пожелает, ел самое лучшее, девчонок трахал направо-налево… Ездил и летал, куда хотел, на собственной яхте ходил по Эгейскому морю — так нет, занесла нелегкая на белоснежный теплоход! А зачем — сам не пойму. Лучше бы отдыхал под парусом, и не пришлось бы теперь ходить под парусами. Жил бы долго и счастливо, вкушал плоды трудов своих и горя не знал.
Но какой книге найдешь, что здоровенный корабль со всеми обитателями перенесся в далекое прошлое? Бред! Где-то я даже читал, что путешествие во времени противоречит законам природы.
Или мы не до конца постигли эти законы? Мало ли кораблей пропало без вести за тысячи лет мореплавания… Почему бы не предположить, что некоторые из них постигла та же судьба, и их команды блуждают в дебрях веков, не в силах ни вернуться, ни приспособиться к обстоятельствам? Окажись мы не на триста, а на три тысячи лет дальше, разве нам стало бы легче? Или вообще среди динозавров? Пусть даже уцелел бы корабль, но где бы мы брали продукты и топливо?
Обошлись и без ящеров. Тринадцать человек из восьмисот и жалкая, уже начинающая протекать лодчонка вместо совершенного лайнера — таков финал. Что нас прикончит раньше: голод с жаждой, или очередной шторм?
Я понял, что весь до кончиков ногтей пронизан страхом. Как ни убеждай себя, какие доводы не приводи, но смерть остается смертью. Любая жизнь, даже самая жалкая, в тысячу раз лучше небытия. Пока ты жив, все можно исправить — из нищего стать богатым, из горемыки счастливцем, но гибель обрывает все надежды. Смерть — единственное неисправимое событие.
Жить хочу! Жить! Жить! Не бывает смерти ни умной, ни глупой, ни никчемной, ни славной! Она всегда остается безобразной старухой, безжалостно отрывающей нас от мира. И пусть лучше она застигнет врасплох, а не заставляет дожидаться своего неотвратимого прихода. Если и есть что хуже смерти, так это ее ожидание…
Большую часть дня мы молчали. Отупляющая жара, жажда, равномерная легкая качка, усталость и отчаяние довели нас до состояния сомнамбул. Изредка кто-нибудь вычерпывал просачивающуюся в шлюпку воду, но ее набиралось мало и серьезной опасности пока не было. Остальное время мы полусидели (или полулежали), тупо уставясь на пустое, как кошелек оборванца, море.
Только Петрович хлопотал потихоньку около раненых. Он мало чем мог им помочь, но лучше видимость дела, чем полное безделье. Но чем было заняться нам? Грести? В какую сторону?
Ночью полегчало. Жара спала, и кое-кому удалось вздремнуть. Я тоже несколько раз проваливался в сон и судорожно просыпался в холодном поту, убеждался, что все в порядке, и засыпал вновь.
Следующий день не принес ничего нового. Все так же палило солнце, равномерно дышало море, пустынен был горизонт. Мы впали в полнейшую апатию, даже наши доблестные вояки угрюмо молчали. Кабанов и тот за весь день произнес лишь несколько слов. Похоже, он тоже упал духом — впервые за время нашей богатой событиями одиссеи.
Да и как не упасть? Вокруг полно островов, но как добраться до них на веслах и не имея карты? Был бы хоть самый примитивный парус…
Еды при строгой экономии нам должно было хватить примерно на неделю. Воды — на пять дней. А что потом? Кидать жребий, кого есть первым? Или изменчивая погода намного раньше положит конец нашим страданиям?
Не знаю, как у других, но у меня вместе с другими чувствами атрофировался и страх. Странное безразличие к собственной судьбе, постоянное пребывание между явью и сном — и ни надежды, ни желания бороться. Такое безразличие я читал и в глазах других. Похоже, мы постепенно превращались в живых мертвецов. Но может, лучше это, чем буйное безумие?
И снова ночь, немного облегчившая наши муки, а на рассвете… Парус!
Апатия развеялась, как дым от сигареты. Мы схватились за весла и устремились наперерез.
Нам повезло. Не сразу, но нас заметили, и красавец-корабль стал медленно разворачиваться. Вскоре нас подняли на борт, и спасители столпились вокруг, желая услышать нашу историю…
48. Из дневника Кабанова
…Что порождало у меня массу проблем, так это отношения, возникшие у меня с Н. и Ю. Бросить их после случившегося на произвол судьбы я не имел права.
Из дневника Кабанова
…Что порождало у меня массу проблем, так это отношения, возникшие у меня с Н. и Ю. Бросить их после случившегося на произвол судьбы я не имел права. Остаться с ними? Но не означает ли это поиски приюта в каком-либо мусульманском государстве? Родное православие отрицательно относится к идее многоженства, а выбирать одну из двух слишком жестоко. Или жениться на одной, а другую сделать любовницей? Но опять-таки: кого? И как это будет выглядеть реально?
А может, я зря поднимаю панику, и девчонки найдут кого-то другого, способного обеспечить им более человеческую жизнь? Верные подруги, готовые разделить с избранником не только его материальное благополучие, но и все тяготы, до сих пор попадались мне лишь в книгах и фильмах. Собственный опыт учит не привязываться к одной представительнице прекрасного пола, но ведь так порою хочется простого тепла!
Эти записки я пишу для себя. Фантастической литературы еще нет, поверить мне никто не поверит. Кто же из двоих мне больше дорог? Любовь — чувство индивидуальное, и объект у нее должен быть один. А тут сразу две, из-за своей «розовости» не ревнующие меня друг к дружке, и, как мне кажется, в чем-то дополняющие другую настолько, что жизни порознь они и не мыслят.
Люблю ли я их? Не знаю. Я им очень благодарен за чудесные мгновения на острове, готов отдать за них жизнь, но дать четкий ответ не берусь. Все это настолько странно и необычно, что я понятия не имею, как в этом разобраться.
Но это все лирика. У меня осталось очень мало страниц, и я даже не знаю, хватит ли их, чтобы описать нашу одиссею до конца. Конечно, в том случае, если я доживу до этого конца и не погибну раньше, чем иссякнет блокнот. Дело солдатское…
Самое плохое — мы практически лишились оружия. К пистолетам кончаются патроны, кремневые игрушки — помощь небольшая, сабли и ножички — тем более. Единственная серьезная вещь — мой револьвер, который я по какому-то наитию успел сунуть в кобуру перед самым взрывом. К нему у меня осталось двадцать восемь патронов. И еще прекрасно сбалансированный нож.
Про свое оружие я умолчал. Опасался чьего-то безумия, бунта и решил оставить у себя последний козырь. Но люди просто впали в апатию. Один Петрович самоотверженно врачевал наши раны. Но, может, так оно и лучше.
