— Я немного посижу рядом с вами, Валера, — нежно и трогательно произнесла она.
— Пожалуйста. — Не прогонять же ее! Я даже спросил, чтобы не показаться неучтивым: — Как вы себя чувствуете?
— Неплохо, — улыбнулась Мэри. — Знаете, вчера я даже не поблагодарила вас как следует.
«А как это следует?»- чуть было не ляпнул я, но отчего-то смутился и пробормотал:
— Пустяки. Любой на моем месте поступил бы так же. Мне просто повезло оказаться рядом. И не надо больше об этом, Мэри.
— Для вас я не Мэри. По-настоящему меня зовут Маша. Мэри — это всего лишь сценический псевдоним. Не знали?
— Нет. Я редко бываю на берегу, и за новостями эстрады не слежу.
— Но ведь это ужасно!
— Почему же? — не сдержался я. — Вас ведь не интересуют, к примеру, лоции. У каждого человека своя жизнь и свой круг интересов. Вы не сердитесь, но футбол мне куда интереснее.
Певица посмотрела на меня с искренним удивлением. Она привыкла совсем к другому обществу, красивой жизни, богатым поклонникам. А тут перед нею сидел простой моряк, половину времени болтающийся по волнам и ничем особо не интересующийся.
— Я не сержусь. — Я так и не понял, искренне ли она говорит. — На вас я вообще не могу сердиться. Скажите, а это правда?
— Что?
— Что мы в прошлом? Семнадцатый век, пираты, рыцари, всякие там цари и короли?
— Рыцарей в семнадцатом веке уже не было. А остальное, как бы дико это не звучало — правда.
И тут я по-настоящему осознал, что это действительно правда, и та страшная ночь разделила наши жизни на две неравные части.
И тут я по-настоящему осознал, что это действительно правда, и та страшная ночь разделила наши жизни на две неравные части. Я никогда больше не увижу свою Варьку и даже не смогу узнать, как она там? Для нее я — погибший, пропавший без вести вместе с кораблем, а она для меня? Это же абсурд, чья-то мрачная шутка: умирать за века до собственного рождения! Жуткий смерч, всосавший в себя корабль и перенесший его на триста лет в прошлое. А ведь обратной дороги нет! Своим ходом? Да доживи я до ста лет, до рождения Варьки останется еще двести! Я могу вспоминать ее, еще не рожденную, предстоящую, но встретиться с ней невозможно… Да за что нам такое, Господи!?
Наверное, все эти мысли отразились у меня на лице. Не знаю. Я весь ушел в себя, и с трудом расслышал голос Мэри:
— … Валера! Что с вами, Валера? Вам плохо? Может, принести воды? Да не молчите же, Валера!
— Все нормально. — Я сделал над собой усилие, загнал поглубже навалившееся отчаяние и повторил: — Все нормально.
31. Флейшман. Заговоры
Нас осталось семьдесят четыре человека. Сорок четыре мужчины от шестнадцати и старше, двадцать три женщины и семеро детей. Меньше десятой части тех, кто злосчастным вечером поднялся на борт белоснежного красавца. Крохотная горстка людей, заброшенная в далекое прошлое и чудом спасшаяся от многочисленных опасностей. Но надолго ли?
Кабан не был бы военным, если бы не разбил нас на подразделения. Старый армейский принцип: разделяй и командуй! Я всегда терпеть не мог военщины, но вынужден признать: лучше стоять в строю и чувствовать локоть товарища, чем, подобно зайцу, в одиночку петлять по кустам.
Итак, нас, мужчин, было сорок четыре человека. Десять имели современное оружие, всем прочим досталась музейная рухлядь. Кабан первым делом отделил шестерых уцелевших моряков, врач тоже в счет не шел. Двадцать семь пассажиров Сергей разбил на три девятки и добавил к каждой одного из своих головорезов в качестве командира. Еще шестерых он оставил при себе, и на этом наша организация была завершена.
В моей десятке оказались бывшие члены совета Лудицкий и Грумов, секретарь Лудицкого Зайцев, один из моих старых знакомых Женя Кротких и четверо пришедших памятной ночью на вершину: долговязый Вовчик, прыщавый Леня, средних лет Виктор и шестнадцатилетний Саша. Нашим командиром был назначен Костя Сорокин, бывший офицер морского спецназа, как и Кабанов устроившийся в телохранители. Двумя другими десятками командовали Рдецкий и еще один телохранитель Виталик.
При дележе оружия я урвал себе неплохую саблю и хотел ограничиться этим, но мне дополнительно всучили тяжелый и неудобный мушкет, и выдали к нему девять пуль с соответствующим запасом пороха. Я еще подумал: хорошо что нас не забросило еще дальше во времени, а то пришлось бы напяливать кольчугу и таскать с собой двуручный меч! Но с другой стороны, в оружии, даже в самом примитивном, есть некая навевающая спокойствие сила. Я стал чувствовать себя более-менее сносно, насколько это вообще возможно в нашем положении.
Меня поражал Кабан. Проведя всю ночь в поисках, он выглядел на удивление бодро, возникал то тут, то там, показывал нам приемы заряжания и фехтования, словно уже бывал в этом времени и все успел досконально изучить. Я представил его в роли офицера и невольно пожалел его солдат: вот с кого он точно драл по десять шкур, раз с нас дерет минимум по три.
Впрочем, после обеда Сергей все же дал нам небольшой перерыв, а сам отправился проверять наблюдающих.
Проведя в заботах весь день, я оказался перед дилеммой. Чем же заняться — то ли сходить навестить секретутку, то ли просто завалиться спать, как поступило большинство пассажиров. А может, просто посидеть и подумать, пока есть время?
Пока я решал эту нехитрую проблему, ее решили за меня.
А может, просто посидеть и подумать, пока есть время?
Пока я решал эту нехитрую проблему, ее решили за меня.
— Не знаю, как вам, Юра, но мне это все порядком надоело, — объявил мне устроившийся рядом Лудицкий.
Вид у депутата и советника был довольно непривычный. Дорогой костюм выпачкан и помят, на рубашке не хватало пуговицы, подбородок покрылся щетиной — короче, еще парочка таких приключений, и известный народный избранник сошел бы за обыкновенного бомжа. Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что всем костюмам, сходя на берег, предпочел спортивный. Применительно к нашей обстановке он выглядел вполне прилично.
— Надоело — не надоело, но мы живы, Петр Ильич, а это главное. Прочее можно считать мелкими неудобствами походного быта.
Лудицкий посмотрел на меня с легким недоумением, словно ожидал услышать другой ответ, и наставительно произнес:
— В вас говорит молодость, Юра. По-своему вы человек счастливый. Ваша молодость совпала с появлением демократии, вы почти не застали иных времен. А я в них жил, и поэтому вижу намного дальше вас.
— И что же вы видите, Петр Ильич? — лениво поинтересовался я.
— Я вижу возвращение к старым временам, к попранию с таким трудом завоеванных свобод в угоду одному человеку. Небольшое испытание — и вот уже внутри нашего круга происходит военный переворот. А самое ужасное, что люди типа вас безмолвствуют и соглашаются выполнять приказы самозваного диктатора. Вы очень быстро забыли свои права и обязанности. Если честно, я был о вас лучшего мнения!
Вот все и встало на свои места. Но какая терминология! Господа, военный переворот, об угрозе которого мы вам твердили с тысяча девятьсот девяносто какого-то года, свершился! Осталось в очередной раз призвать народ на защиту Белого шалаша (за неимением Белого дома), устроить демократическую революцию, выбрать законный парламент, президента и прочие крайне необходимые органы.
