Ширяев был практически безоружным, и я передал своему бывшему командиру отделения «макаров» убитого Губарева. Я знал, что отдал оружие в надежные руки.
— Спасибо, тов… — начал было растроганный Григорий, но спохватился и назвал меня по имени. — Сергей.
Я подмигнул ему. Мы уже достигли нового лагеря. Члены совета ждали нас, и у двоих из них на лицах было написано недовольство.
— Мы ценим ваш опыт, Сережа, но предупреждаем раз и навсегда, что самовольство в наших нынешних обстоятельствах недопустимо, — без предисловий и приветствий строго объявил мне Лудицкий. — Прежде, чем куда-нибудь отлучаться, извольте спросить разрешение.
— В наших обстоятельствах прежде всего недопустима демократия. Если мы будем ставить на голосование каждый вопрос, то до его воплощения не никто доживет, — возразил я. — Первое правило любой войны — как можно больше узнать о противнике. Этим мы сейчас и займемся.
По моему сигналу ребята вытолкнули вперед пленника и вытащили из его рта кляп.
— Как вы смеете обращаться так с иностранным подданным? Это же дипломатический инцидент! — возмутился Лудицкий.
— А как они вчера обращались с нами? — Я мог бы сказать больше, но не стал. — Кто у нас знает английский?
Язык я знал и сам. Но практики в последнее время было маловато, да и произношение…
— Я попробую, — Из собравшейся вокруг толпы вышел Флейшман. — Что у него спросить?
«Фамилия, звание, номер части, »- привычно всплыло в голове, однако вслух я сказал другое:
— Спроси, кто он такой? Что за корабли? Почему напали на нас? И предупреди: будет врать — повесим на ближайшем дереве.
— Что у него спросить?
«Фамилия, звание, номер части, »- привычно всплыло в голове, однако вслух я сказал другое:
— Спроси, кто он такой? Что за корабли? Почему напали на нас? И предупреди: будет врать — повесим на ближайшем дереве.
Последнее я добавил, уловив смену настроения нашего пленника. Пестрый вид пассажиров и обилие женщин и детей говорили ему о нашей слабости. И я хотел, чтобы он четко уяснил: при всей нашей слабости сила никогда не будет на его стороне.
Флейшман бойко обратился к пленнику и выслушал его ответы. Надо сказать, что английский матроса звучал не лучше моего. Что в этом виновато: национальность или происхождение, сказать не могу.
— Зовут его Том Чизмен. Он матрос с фрегата «Гром и молния» из эскадры сэра Джейкоба Фрейна. Кстати, — добавил Флейшман, — имя этого сэра он произнес так, словно оно должно быть известно каждому. Кто-нибудь о нем слышал?
Таковых среди нас не оказалось. Флейшман вновь перешел на английский, потом стал переводить:
— Том утверждает, что сэр Джейкоб — один из самых известных людей в Вест-Индии, и не услышать о нем невозможно.
— Вест-Индия? — невольно вырвалось у Ярцева. — Какая еще Вест-Индия? От Биская до Индии не одна тысяча миль.
До остальных тоже потихоньку стал доходить смысл этих слов. Правда, в отличие от штурмана, о местонахождении Вест-Индии многие имели весьма слабое представление.
— Он клянется, что мы находимся в Вест-Индии, — переспросив, ошарашенно подтвердил Флейшман. — В районе Малых Антильских островов.
— К черту острова, потом разберемся! Узнай лучше, почему они ходят под парусами? Есть ли у них связь? Сколько людей? Есть ли более современное оружие? Почему они напали? В первую очередь нам надо решить проблемы безопасности. О прочем подумаем потом.
На этот раз Флейшман переговаривался с пленником особенно долго, то и дело переспрашивал, уточнял.
— Ничего не понимаю. Он почему-то убежден, что других судов, кроме парусных, не бывает. О радио и современном оружии понятия не имеет. Или он сумасшедший, или хочет свести с ума нас. Да, пока не забыл. На кораблях их больше тысячи человек. Но не знать элементарного… Подождите… — Флейшман торопливо задал еще один вопрос, получил ответ и долго изумленно молчал, прежде чем сообщить его нам. — Он говорит, что сейчас тысяча шестьсот девяносто второй год от Рождества Христова. Он готов поклясться в этом всеми святыми.
Тысяча шестьсот… И вдруг все встало на свои места. Я не столько умом, сколько сердцем понял, что все это правда, и таинственная эскадра сэра Фрейна явилась к нам из глубин трехвековой давности. Или мы, что гораздо точнее, провалились в прошлое. Объяснение было диким, абсурдным, фантастическим, но только оно увязывало в единое целое загадочное молчание эфира, отсутствие помощи, необитаемые острова, фрегаты, бригантины, кремневые ружья, сабли, дульнозарядные пушки, нападение без малейшего повода… Как и почему произошел перенос во времени целого корабля теперь уже не имело значения. Насколько я знаю, наука отрицает возможность путешествий во времени… как когда-то отрицала вращение Земли. Нам же, невольным участникам и жертвам антинаучного явления, остается одно: научиться выживать задолго до рождения наших прадедов. Без привычной обстановки, без близких, без техники, без своей страны — одним словом, без ничего.
Я вдруг ощутил себя крохотным беспомощным ребенком, заблудившимся в лесу, где каждый куст таит в себе что-то страшное. Того и гляди, выпрыгнет какое-нибудь чудовище, нападет и сожрет, а свой верный деревянный меч я забыл дома, и в какой стороне тот дом, тоже забыл…
Я обвел взглядом лица товарищей по несчастью.
Каких только выражений не было на них! Недоверие, недоумение, попытка понять, отчаяние, подкатывающаяся истерика, кое у кого неприкрытая тупость… Как и в первый вечер на берегу, эта мешанина эмоций грозила взорваться, обернуться хаосом, бессмысленным стихийным бунтом, после которого виновных уже не найти. Надо было подавить вспышку в зародыше, и я, не узнав свой внезапно севший голос, гаркнул то, что первым пришло на ум:
— Пленного увести! Связать, пусть пока полежит. Никому не расходиться! Объявляю собрание открытым.
Какое там расходиться! Люди старались сгрудиться плотнее, сжаться в кучу, инстинктивно ища друг у друга поддержки. Я скомандовал, и потому все взгляды обратились на меня, ожидая продолжения. А что, собственно говоря, я мог им сейчас сказать?
— Вы все слышали, что сообщил пленный. Или он сумасшедший, но тогда у них в эскадре все сумасшедшие, или мы действительно перенеслись на три века в прошлое. Сам я склонен поверить во второе. Скорее всего, в этом повинен гигантский смерч, о котором рассказывали моряки. Но факт есть факт, и будем действовать, исходя из него. Нас здесь семь с половиной десятков человек, оторванных от своего времени, без техники и почти без оружия. Скорее всего, вернуться мы уже не сможем никогда. Но мы опережаем ныне живущих на триста лет, и мы русские. Так неужели мы не сможем обратить это в пользу для себя? Да, сперва будет трудно, но неужели в конце родного двадцатого века легче? Выжили там, выживем и здесь. Кто хочет жить, поднимите руки.
Одна робкая рука, вторая, третья, целый лес поднятых рук, а в глазах у всех тоска.
— Итак, единогласно, — подвел я первый итог. — Тогда уясните вот что. До тех пор, пока мы находимся на острове, никто не выживет в одиночку. А наша общая задача — выбраться отсюда. Каким образом — пока не знаю. Такое за секунду не решишь. Надо все взвесить, хорошенько подумать. И не забывайте, что на острове английские пираты, и нам надо постоянно быть готовыми к схватке. Поэтому я требую, чтобы все мои приказания выполнялись безоговорочно.
