Пришлось преодолеть тремор, тошноту и головокружение, снять с лапки пернатого записку и попытаться вникнуть в смысл написанного. Смысл был непростой. Додонская организация прорицателей извещала адресата, что их сотрудниками расшифровано в шуршании листвы священных дубов совершенно недвусмысленное предсказание, имеющее самое прямое отношение к герою.
«Получателю сего, Алкиду Амфитрионовичу Гераклу, по прошествии пятнадцати месяцев предрекается долгая счастливая и безмятежная жизнь без войн, стихийных бедствий и прочих беспокойств (не считая семейных скандалов), если, конечно, он эти пятнадцать месяцев переживет». Счет за услуги и доставку был привязан к другой лапке голубя.
Непонятно было, следовало ли из этого, что через пятнадцать месяцев Геракл вынужден будет либо умереть, либо отойти от активных дел. И если он умрет, то когда: в течение указанного срока или по прошествии его? И зачем ему это сообщают: чтобы предостеречь от всякой активности на ближайший год или, наоборот, побудить к ней?
Человек действия, которому легче было разом свернуть гору, чем недельку походить окольным путем, пока не подъедет бульдозер, Геракл расценил это как призыв и ломать голову над последствиями не стал. Он вынул из еще не распакованного тюка спящей жены свою долговую тетрадь и убедился, что не воздал по заслугам лишь одному своему обидчику. Глупому лучнику Эвриту.
По прошествии лет и после женитьбы на очаровательной, что было признано всеми, Деянире острота обиды несколько сгладилась. Иола уже не казалась той сладкой пышкой, о которой вместе с половиной мужиков Эллады мечтал только что дембельнувшийся герой. Но принцип не прощать обид был превыше всего, и Эврит должен был либо принести свои извинения и признать Геракла лучшим лучником страны, либо смыть обиду кровью.
В принципе, герой был согласен на мирный вариант развития событий, но Эврит к этому времени, очевидно, бесповоротно спятил. Он не только отказался признать первенство Геракла в обожаемом им виде спорта (что было бы абсолютно объективно), но и как глава национальной федерации стрельбы из лука заявил, что рабы — пусть даже и бывшие! — не имеют права осквернять своими грязными лапами великое изобретение человечества — палку с привязанной к ней веревкой, именуемую лук! Дальнейшая переписка была бессмысленна, и Геракл велел объявить о наборе желающих выступить под его руководством в поход на Эхалию.
Времена Фив, когда Гераклу приходилось чуть ли не на коленях уговаривать население встать под его знамена даже для защиты собственных домов, остались в далеком прошлом. Теперь конкурс на право вступить в победоносную армию Геракла был не менее суров, чем кастинг на «Фабрику звезд».
Войско собралось в считаные дни и без малейших сомнений в успехе выступило на Эхалию.
Возможностей устоять против Геракла у Эврита было не больше, чем у Ирака против коалиционных сил. Как писали на эту тему в патриотично настроенных эхалийских газетах, «шансы, несомненно, есть, но они равны нулю». Кэпитал оф Эхалия был взят штурмом, а сам Эврит — поражен той самой стрелой Геракла, первенство которой так упорно не хотел признавать при жизни.
Некоторая неувязка произошла с Иолой. Так и оставшаяся из-за самодурства папаши без мужа девица до смерти перепугалась начавшегося штурма, лезущих со всех сторон мужиков, криков и огней. При этом предполагая, что ей, как представительнице свергнутого правящего дома, ничего хорошего от захватчиков ждать не приходится, Иола решилась на совершенно отчаянный поступок. Воспользовавшись суматохой, она забралась на крепостную стену и заявила, что спрыгнет вниз, если какой-нибудь негодяй сделает к ней хотя бы шаг.
Сложно сказать, чего она могла добиваться таким образом. Как правило, переживших штурм принцесс отдавали в жены кому-нибудь из особо отличившихся в битве сподвижников вождя, если сам вождь был уже женат.
Им редко грозили смерть или визит на невольничий рынок. Но и прав у Иолы в этот момент никаких не имелось, а потому и качать, стоя над рвом, ей было, собственно, нечего. Единственное, на что она могла не без оснований рассчитывать, так это на милосердие Геракла, которое тот и собирался проявить. Герой намеревался выдать Иолу по прошествии приличествующего времени за своего старшего сына Гилла. Но объяснить это девице он не успел.
Со стороны происходящее выглядело довольно необычно, и внизу с обеих сторон стены собрались зеваки, которых можно было понять. Не каждый день царская дочка висит над головой, как мартышка на кокосовой пальме, и кричит, что сейчас прыгнет. Несколько предприимчивых джентльменов начали принимать ставки «прыгнет — не прыгнет», давая коэффициент три к одному, что свободное падение не состоится. И просчитались.
Едва Геракл попытался подойти к Иоле поближе, чтобы поговорить, не перекрикивая шум ветра и гул толпы, как отчаянная дамочка сиганула вниз. Народ ахнул, но, как оказалось, преждевременно. По-настоящему ахать нужно было позже, когда стало очевидно, что, упав с десятиметровой высоты, Иола не только не разбилась в лепешку, но даже и не ушиблась. Чему виной оказалась пуританская мода, царившая в этот год на северо-востоке Греции.