Фарзой помолчал. В свете угасающего дня он выглядел очень старым и очень усталым, но Асантао нечего было сказать ему в утешение.
Фарзой заговорил глухим голосом:
— Они начнут осаду, возможно, уже завтра. Им не понадобится проливать свою кровь. Они просто дождутся, пока мы лишимся последних сил от голода. И тогда они возьмут нас голыми руками.
Асантао молчала.
— Теперь я понимаю, почему они щадили нас во время последних сражений, — продолжал Фарзой, распаляясь. — Им нужны рабы. Эохайд решил не мелочиться и загнать под свое ярмо всех. — В холодных глазах вождя появилось страшное выражение. — Мы убьем наших женщин и будем сражаться с ними, пока в нас останется хоть капля крови…
— Ты примешь те условия, которые он тебе предложит, — негромко сказала Асантао, словно не расслышав его гневной тирады.
— Мы убьем наших женщин и будем сражаться с ними, пока в нас останется хоть капля крови…
— Ты примешь те условия, которые он тебе предложит, — негромко сказала Асантао, словно не расслышав его гневной тирады. — Какие угодно условия. Тебе нужен мир любой ценой. Мир, Фарзой!
Она поднялась со ступенек и теперь стояла перед ним, выпрямившись во весь свой небольшой рост, — женщина с загрубевшими от работы руками, с увядшими цветами в косах — и отчитывала его, главу союза воинов, как несмышленого мальчишку. Заходящее солнце горело в ее теплых глазах, которые умели заглядывать на самое дно души.
Фарзой уронил лицо в ладони и заплакал.
Аэйт проснулся мгновенно, как от толчка, и сжал пальцы на рукояти кинжала. В темноте над ним нависала тень. Лежа неподвижно, он сквозь ресницы рассматривал белое пятно бельма на загорелом лице своего спутника. Если Бьярни сейчас набросится, он ударит его ножом в здоровый глаз. При этой мысли у Аэйта заломило челюсти, и он понял, что изо всех сил стискивает зубы.
Но одноглазый тихо прошептал:
— Аэйт… ты не спишь?
— Нет, — ответил Аэйт. — Что тебе?
— Там, впереди, что-то странное…
Аэйт сел. Его знобило, голова кружилась от слабости. Во рту остался противный привкус.
— Что странное? Куда ты ходил?
— А… возьми. — Косматый Бьярни сунул ему в руку горсть каких-то шариков. На ощупь они были упругими и шелковистыми.
— Что это? — Аэйт поднес их к глазам. Лесные орехи. Он посмотрел на них, как на чудо. — Где ты их нашел?
Бьярни неопределенно мотнул головой в сторону. Орехи были зеленые, неспелые и горькие на вкус. Аэйт жадно ел их вместе с мягкой скорлупой. Голод не прошел, но ему удалось убедить себя в том, что в животе стало теплее и мерзкий привкус во рту пропал. Проклятая старуха! Неужели он больше никогда не увидит нормального хлеба?
— Скоро рассвет, — проговорил Бьярни.
Аэйт посмотрел на небо. Никаких признаков близкого рассвета там не наблюдалось. Но в воздухе действительно появилась зябкая свежесть, и беспокойство проносилось над верхушками деревьев. Наверное, Бьярни прав. Аэйт поежился и с трудом зевнул.
— Ну что, пойдем? — сказал он. — Где ты видел это… странное?
Бьярни осторожно обернулся, вглядываясь в фиолетовый туман, клочьями висящий между деревьев.
— Там… Я нашел орешник. А за кустами, на темной поляне, что-то горело. — Он поежился. — Белый свет. И от него тянуло холодом.
— Шуточки фрау Имд, — проворчал Аэйт. — Пойдем, посмотрим, что еще она придумала. У нее, должно быть, изощренная фантазия.
— Как эта ведьма тебя ненавидит, — завистливо сказал Бьярни.
Его тон удивил Аэйта. Ненависть — своя и чужая — приносила ему, как правило, только усталость, вроде той, что наваливается после сражения или долгого пешего перехода по болотам.
— А ты что, хотел бы, чтобы тебя ненавидели?
Бьярни несколько раз утвердительно кивнул.
— Когда-то, в ТОМ моем прошлом, — сказал он своим звучным, низким голосом, — я купался в бессильной злобе моих врагов…
Он скрипнул зубами.
Аэйт задумчиво смотрел на него. Юноша не испытывал сейчас никакой ненависти к старому завоевателю. Он должен будет убить его, но злоба не играла здесь никакой роли.
Он просто знал, что должен избавить свой мир от Косматого Бьярни, вот и все. Чувства тут не при чем.
Одноглазый словно прочитал его мысли.
— Ты все еще хочешь убить меня, Аэйт?
Спокойный тон одноглазого не понравился Аэйту. Как будто Бьярни знал заранее, каким будет ответ. Тряхнув головой, юноша сердито сказал:
— Не знаю.
Он и в самом деле этого не хотел. Их было всего двое в мертвом мире, слишком старом и пустом для того, чтобы можно было начать здесь новую жизнь. Злые глаза тролльши Имд преследовали их, выжидали, насмехались. Они то и дело мерещились Аэйту среди облаков тумана, в гнилой траве, между обгоревших стволов. Время здесь стояло на месте. Здесь невозможно было умереть, но и жить было тоже невозможно.
Аэйт вырос в молодом мире, под горячим солнцем Хорса, и война была там смертью, а не грудой безмолвных белых костей, и вода там была жизнью, а не горькой маслянистой жидкостью, не способной утолить жажду. Там, у него на родине, все было ясно и определенно, как смена времен года.
Аэйт страдал в духоте туманов, где расплывалось и теряло очертания все, в том числе и такие однозначные вещи, как вражда и дружба. И, к его ужасу, постепенно стирались всякие различия между ними. В мире Аэйта все было просто. Здесь все сместилось и перемешалось.
Косматый Бьярни предательски убил Вальхейма; он хотел искалечить Аэйта; он собирался украсть Золотого Лося. Когда они пустились вдвоем в этот путь по реке Элизабет, Бьярни был Аэйту врагом.
Но здесь Бьярни был единственным живым существом, кроме самого Аэйта. Как и маленький воин, старый пират испытывал страх и мучился от голода и жажды. Второе живое дыхание в безмолвном сыром тумане.
И это было все.
Они прошли несколько сот метров, и впереди уже показался орешник, где перед рассветом Бьярни собирал горькие, как хина, мягкие орехи. Внезапно пират остановился и задержал Аэйта за локоть.
— Это здесь, — шепотом сказал он.
Аэйт подошел поближе.
— Смотри, — прошептал одноглазый.
Дорога выходила на поляну, заросшую синими и розовыми цветами на длинных стеблях. Казалось, само фиолетовое небо упало на траву и рассыпалось по ней. Восемь мечей с лиловой эмалью на рукоятях, вонзенные в землю, высились среди цветов, и их белые клинки горели холодным огнем.
В кольце пылающих клинков, как в клетке, жалась молодая женщина, связанная по рукам и ногам. Она стояла, опираясь на мечи, и клинки не давали ей упасть. Глаза у нее были завязаны платком. Она была одета по-деревенски, в длинное платье с красным корсажем, ее лицо и руки были бледны, роса блестела в каштановых волосах.
Аэйт в нерешительности остановился на краю поляны, не смея обратиться к незнакомке.
Она почувствовала его присутствие и заговорила первой.
— Кто здесь?
У нее был глуховатый, очень тихий голос.
— Мое имя Аэйт, госпожа, — сказал Аэйт.
Женщина повернулась на звук и слегка улыбнулась.
— Ты так вежлив с пленницей, — произнесла она. — Пусть боги услышат это и вознаградят тебя.
— В этом мире нет богов, — отозвался Аэйт. — И в награде я не нуждаюсь. Как можно быть грубым с вами?
— Имд поймала меня, — сказала женщина. — Она травила меня, как дикое животное. Она загнала меня в ловушку. — Голос ее звенел и срывался, он звучал то хрипло, то звонко, и в ушах Аэйта он становился музыкой.
— В этом мире только старуха и подвластная ей нечисть. Здесь некому прийти на помощь.
— Как знать, — сказал на это Айэт.
