— По крайней мере, на какое-то время, — сказал ему Конан. — Я должен исполнить здесь, в горах, одно поручение, а прежде того рассказать о нем перед советом вождей.
— Расскажешь, — кивнул Канах. — Когда придет твоя очередь. Нынче вечером нам многое потребуется обсудить. Я рад видеть тебя, Конан, хотя в прошлом мы с тобой не очень-то ладили. Похоже, этой зимой нам потребуются все наши лучшие воины…
— Значит, — спросил Конан, — предстоит обагрять копья? Странное время для войны…
— Много странного сейчас происходит, — сказал Канах. — Сегодня вечером ты сам обо всем услышишь на сходке.
С этими словами вождь повернулся и пошел прочь, и за ним свита.
Конан забрал из дому свое оружие и двинулся в обход деревушки, возобновляя старые знакомства и расспрашивая о друзьях и общей родне. Он не слишком удивился, узнав, что большинства его прежних друзей уже нет в живых. Смерть всегда была частой гостьей в горных селениях. К тому же приятели Конана были беспутными юнцами вроде него самого. Вот они и окончили свои жизни, толком еще не начавшиеся…
Там и сям разгорались костры: здешняя долина располагалась недалеко от Пиктских Дебрей, и за десять лет, пока ее не посещали, успел накопиться хворост, пригодный на дрова. На торф придется переходить не раньше чем с середины зимы. У костров ходили вкруговую горшки пива, сваренного на нижних землях. Люди пели песни — странные, жутковатые, все без исключения похожие на похоронный плач, — песни, которые только и могла породить эта суровая земля.
Потом зашло солнце, и лишь отсветы из-за горизонта еще озаряли заснеженные вершины. Однако внизу, в долине, по-прежнему висел сырой осенний туман и моросил дождик. Прежде чем здесь выпадет снег, успеет смениться луна. Отряды охотников уже наведались в ближние холмы, заросшие лесом, и добыли нескольких оленей и кабанов. В деревне вкусно пахло жарящимся мясом, а мужчины затеяли состязания: прыгали кто выше, бегали наперегонки и метали тяжелые камни. При этом, в отличие от собратьев-северян или пиктов, киммерийцы никогда не соревновались между собой не только на мечах, но даже и на палках. Слишком серьезно рассматривали они всякую схватку. Если уж киммериец брался за оружие, так только для того, чтобы убить!
Вокруг самого большого костра посередине деревни сидели вожди. Они ели мясо и передавали один другому кувшины с пивом. Конана пригласили к этому костру, и пышноволосая девчушка лет пятнадцати вручила ему большой ломоть оленины. При этом ее зоркие, можно даже сказать, хищные глаза обежали его мускулистую фигуру от макушки до пят: это был оценивающий взгляд женщины, старающейся определить достоинства возможного мужа. О возвращении Конана уже прошел слух, а она была еще не просватана. И поди-ка заполучи в женихи киммерийского мужчину в самом расцвете лет. Редкость!
Конан завернул кусок дымящейся оленины в плоскую овсяную лепешку и запустил в него зубы. Жестковатое мясо показалось ему восхитительно вкусным. И вызвало в памяти сотню таких же пиров, когда он, мальчишка, дрался со сверстниками из-за объедков, оставленных взрослыми. Конан запил мясо добрым глотком пиктского ячменного пива и услышал, как его приветствовал седобородый старейшина, сидевший неподалеку:
— Здравствуй, родственник. Я знал твоего отца и деда.
— И я помню тебя, Анга, — отозвался Конан.
Старейшина слегка нахмурился:
— Чудным каким-то акцентом ты обзавелся, сын кузнеца Вот что значит — жил на чужбине!
— Мне и на Юге все про мой акцент говорили, — пожимая плечами, сказал Конан. — Похоже, я ни одного языка в совершенстве так и не выучил.
Была у киммерийцев еще одна черта, разительно отличавшая их от соседей асов и ванов. Если те пировали до самозабвения весело и разухабисто, то киммерийцы даже на величайших праздниках сохраняли торжественную серьезность. У воинов не было привычки, напившись, хвастаться подвигами, тем более драться между собой. Хотя пиво и на киммерийских пирах обычно лилось рекой.
Утолив первый голод, Конан несколько затосковал по доброму рукоприкладству — конечно, бескровному.
— Вот у асов на пирушке, — сообщил он сидевшим поблизости, — сейчас уже хватались бы за мечи, а стропила подскакивали бы от воинственных песен, и воины вовсю выкликали бы имена вождей, которых им довелось зарубить
На старого Ангу его слова не произвели особого впечатления.
Это хорошо, — сказал он, — что ты наконец вернулся туда, где люди умеют себя вести как подобает!
— Вот именно, — вступил в разговор мужчина с печальным длинным лицом, сидевший по другую руку Конана. — Кому, кроме труса или глупца, взбредет на ум хвастаться убитыми врагами? Всякий воин — враг он тебе или друг — стоит ровно столько, сколько стоит его сердце и рука. Вот мне, например, случалось принимать жестокие раны от всяких там свинопасов с равнин. Зато я видел, как падали вожди, сраженные мальчишками, впервые вышедшими на поле битвы…
Мужчины кивали головами, соглашаясь, что прозвучавшие слова были мудры
— И все-таки, — упорствовал Конан, — я бы сказал, что в других странах знают цену веселью Там поют песни, играют на арфах и флейтах… Девушки танцуют, жонглеры мечут факелы, дрессировщики водят ученых медведей.
.. Девушки танцуют, жонглеры мечут факелы, дрессировщики водят ученых медведей… А у нас что ни песня — все равно что мертвого несем хоронить.
На него оглянулись так, словно он говорил на чужом языке.
— Ну да шут с ним, с весельем, — вздохнул он недовольно. — Вам все равно не понять.
Конан увидел, как у края освещенного круга появился Куланн. Извинившись, он встал, прихватив с собой горшочек пива. Потом подошел к юноше и передал ему горшочек.
— Держи, двоюродный брат, — сказал он Куланну. — Выпей Не к лицу мужчине печаль в первый вечер зимовки.
Куланн отпил небольшой глоток и вернул горшочек.
— Спасибо, — коротко поблагодарил он Конана.
— Вот что, родственник, — сказал ему тот. — Я тут прослышал кое-что о тебе и о той девушке. Ты не первый, кто переживает такую потерю. Собери лучше друзей, и мы все вместе сходим за новой!
Куланн ответил ровным голосом:
— Мне нужна только она. Бронвит… Мы с ней дали клятву. Я ее жених.
— Ну… — ощущая неловкость, проворчал Конан, — если я правильно понял то, что мне рассказали, ваша клятва больше не имеет силы Даже Кром не станет спрашивать строго, если ты нарушишь обет, данный мертвой.
— Я ее мертвой не видел, — упрямо возразил Куланн. — Ее тела не было среди тех, что оставались на кочевье.
— Ты точно уверен, что ее там не было? — спросил Конан — Если не ошибаюсь, тела были в таком состоянии, что…
— Не было ее там! — с мрачной яростью выпалил юноша. — Я бы ее непременно узнал!..
— Даже если она жива, она потеряна для тебя навеки, — сказал Конан. Забудь и думать о ней.
— Никогда! — был ответ. — Я поклялся ей именем Крома, что приду и заберу ее с собой. И что ни ее родственники, ни демоны горные или небесные не смогут мне в том помешать!
Конан собрался было заметить ему, что давать направо и налево клятвы именем Крома было по меньшей мере неразумно… но вовремя прикусил язык: вспомнил свою собственную недавнюю неосторожность. Он только спросил:
— Ну и как же ты собираешься ее отыскать? Ты сам отлично знаешь: пленники, которых заковали в цепи и доставили на побережье, не возвращаются никогда…
