— Но как? — спросил Грива, содрогаясь от той силы, что кипела внутри синевы.
— Отдай всё! — грянул Голос. — Отдай всё до конца!
— Но тогда… меня больше не будет? — прошептал Артём. — Я умру, да?
— Больше чем умрешь, новый человек! — Голос рвал мысли Гривы, обращал их в разноцветные клочья, кружащиеся в ревущем потоке. — Это больше, чем смерть, новый человек! Это — Исход! Иди домой. Домой!
— Да… — чуть шевельнул губами Артём. — Я иду…
Выпустил руку трехглазого и шагнул в бездну. Уже растворяясь в ничто, Артём успел почувствовать, как чьи-то пальцы сжали его ладонь…
Часть вторая
Глава первая
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Так бывает, когда без аппарата нырнешь на слишком большую глубину. Где-то наверху — перламутровая пленка поверхности. Тебя несет к ней, ты двигаешь руками и ногами, чтобы добраться до нее быстрее, отработанный воздух (его осталось совсем немного, и он так и горит внутри) рвется наружу. Но ты знаешь: поддаваться рефлексам нельзя. С каждым уходящим пузырьком ты теряешь плавучесть, а желание вдохнуть намного сильнее желания выдохнуть. В какой-то момент ты понимаешь, что можешь и не успеть. Чувства притупляются (остается только одно — дышать!), угол зрения сокращается, теперь в нем — лишь бесконечно далекая бликующая пленка… А потом приходит покой. Ты продолжаешь двигаться, но так медленно, словно каждая секунда — бесконечность. И тебе уже не важно, всплывешь ты или нет… Пузырьки воздуха выскальзывают у тебя изо рта и уходят к солнечной кисее над головой (совсем близко), и ты больше не приближаешься к ней, а через еще одно бесконечное мгновение начнешь удаляться…
… И тут пленка разлетается в клочья, тугая струя ударяет в тебя, бросая вниз, но цепкие крючья манипуляторов вовремя охватывают твое обмякшее тело, вздергивают его вверх, и ты повисаешь над водой — оглушенная рыба в лапе механического «альбатроса». Еще один рывок — и ты у него в брюхе: в реанимационной капсуле спасательной вертушки. Сквозь мерцающую пелену беспамятства до тебя доходит чужая мысль: «Успел…» И в следующий миг вся замороженная боль умирания взрывается у тебя внутри.
Артём Грива
— Артём… Артём Грива… Майор, ты меня слышишь? Если ты меня слышишь, мигни…
Мутная дымка перед глазами. В дымке — что-то желтое… Или розовое… Что-то постороннее — во рту, в горле, в теле… Чужеродное… Металл… Тело скручивает судорога, но результат — новая боль. И понимание — у меня есть руки. Только они не слушаются… Еще одно усилие…
— Проклятье! Держите его, держите! — рявкает злой (и такой знакомый) голос.
Я пытаюсь что-то сказать, но что-то постороннее в горле мешает. Спазм. Желудок сжимается, в горле булькает слизь, ледяной воздух обжигает легкие…
Судорога, новая боль, еще судорога, треск, хруст, пронзительный надрывный вопль сирены, мутная пелена вспыхивает желтым огнем… И рассеивается.
Я — жив. Я сижу на краю кровати. Передо мной — белая стена. Справа панически верещит какая-то механика. Дышать по-прежнему трудно.
Ага, изо рта свисает какая-то трубка. Тяну. Трубка поддается неожиданно легко и оказывается у меня в руке. Она скользкая.
Нога!
Я смотрю на свою голень. Почему-то я знаю, что она должна быть сломана. Открытый перелом. Белая кость, торчащая из рваной раны… Ничего этого нет. Только розовое пятно шрама на загорелой коже.
.. Ничего этого нет. Только розовое пятно шрама на загорелой коже.
— Майор Грива! — раздается голос за спиной. Оборачиваюсь. Слишком резко. Что-то опять опрокидывается. Короткая боль в предплечье…
Я узнаю его не сразу, невысокого крепкого японца в тщательно отутюженной бледно-голубой одежде (Одежде! Как давно я не видел одетых людей!), с радужным значком на груди. На плечах его узенькие серебристые полоски с золотыми значками…
Потом у меня в голове словно вскрывается какой-то шлюз — и я понимаю, что это погоны. Погоны специального координатора Всемирного комитета по выявлению и пресечению несанкционированных научных исследований, чаще называемого «Алладин». И человек этот мне очень хорошо знаком. Специальный координатор Хокусай Танимура. Мой непосредственный начальник, давний приятель моего деда, Андрея Алексеевича Гривы. А сам я тоже Грива. Артём Алексеевич.
«Ар Т'ом, — приходит откуда-то изнутри певучая фраза. — Ар Т'ом. Изначальный Свет».
— Позволь, я это сниму, — говорит специальный координатор Хокусай и аккуратно отделяет от моей кожи присоску-рефлексор. На моем запястье — свежая ссадина и выдранный «с мясом» наручник фиксатора с обломками крепежа.
Я поднимаю голову и осознаю картину целиком: больничную палату (в некотором беспорядке), группу людей в белой униформе, опасливо сбившихся у двери, пока специальный координатор высвобождает меня из тенет медицинского оборудования.
Кто-то из «белых» робко предлагает помощь. Хокусай рявкает:
— Прочь!
«Белый» (с облегчением):
— Да, сэр!
«Английский — не родной, — мгновенно выдает включившийся в мозгу анализатор. — Скорее всего, китаец из Гонконга».
Я свободен. И мир, который меня окружает, перестал быть чем-то вроде хорошо прорисованного мультика. Он стал реальностью.
Специальный координатор выпрямляется.
— Ты как? — спрашивает он.
— Вроде в порядке, — я прислушиваюсь к своим ощущениям. Организму все еще кисло, но существенных повреждений не чувствуется. Нога в порядке. Бок? Во мне сидит невнятное воспоминание о том, что у меня сломано ребро. Я помню хрусткий удар сбоку, потом — черную оскаленную рожу… Я ощупываю бок. Кости целы, боли нет… Есть шрам. Значит, не галлюцинация. Ни хрена не помню. Только какие-то обрывки. Будто сон видел. И забыл.
— Что со мной было? — Мой голос звучит хрипло, но вполне внятно.
— Хороший вопрос, — по-японски произносит Хокусай.
Он делает знак «белым» — и те безропотно покидают палату.
Специальный координатор закрывает дверь. Потом достает из кармана плоскую фиговину, в которой я опознаю мощнейший «экран».
Итак, дальнейший разговор будет сугубо конфиденциальным.
Хокусай смотрит на меня. Эмоций у него на лице не больше, чем у скифской «каменной бабы». Но я чувствую за этой восточной маской настоящее кипение страстей.
— Мне бы тоже хотелось знать, что с тобой было, — произносит он. Мягко, не в императиве. — Ты можешь об этом рассказать?
Я пытаюсь порыться в памяти, восстановить растаявший сон — и сразу обнаруживаю, что это очень трудно. В памяти какие-то обрывки. Отдельные картинки. Какой-то чудовищный зверь с разинутой пастью, бескрайняя равнина, на которой пасутся миллионные стада антилоп, черный человек в уродливой маске… Ни одного связного воспоминания. Словно в моей памяти — здоровенный черный ящик с крохотными дырочками, сквозь которые можно разглядеть какие-то невразумительные фрагменты общей картины.
А вот внутрь «ящика» не попасть. Доступ закрыт. Последнее четкое воспоминание: женское лицо, очень красивое и очень несчастное, жуткая боль во всем теле, собственная нога, сломанная (кость торчит из кожи), и страшная всепоглощающая мысль: всё! Конец!
Конец. Больше я не помню ничего.
— Не получается? — сочувственно произносит Хокусай. — Попробую тебе помочь. Год назад мы провели эксперимент…
