— Может, и забыла, меня знаешь скольким вещам в жизни учили, если б их все помнила, давно бы уже мозги через ухи выдавило от избытка информации, — пожала я плечами. — А если ты о том, не потребны ли мне какие-нибудь громоздкие магические аксессуары для предстоящих действий, то все, что мне нужно ношу с собой! Пошли, пока публика лучшие места не заняла!
До начала «представления» оставался еще почти час, но толпа, причем совершенно явственно не согнанная для массовки (у массовки настрой другой, сама сколько раз в такой стояла на демонстрации), а пришедшая на площадь по собственной воле, все пребывала и пребывала. Стражи, то ли из опасения народных волнений, то ли по традиции тоже было предостаточно. Абсолютно свободной оставалась только высокая лестница из белого камня в Храм Гарнага.
Странно, почему народ до сих пор не оккупировал такую идеальную для осмотра высоту? Конечно, если ты видишь все, то видят и тебя. Уж не это ли останавливало любопытных? Или лестница была неприкосновенным местом по религиозным соображениям? Однако я, как персона, находящаяся в почти приятельских отношениях с божеством, решила не следовать примеру большинства и по блату подняться наверх. Перила лестницы в храм, сложенные их огромных светлых каменных блоков, теплых от солнца, показались мне идеальной скамейкой, а если кто-то придерживался иного мнения, то всегда мог подойти и попытаться меня переубедить. Впрочем, зная степень собственного упрямства, я бы не слишком надеялась на такое чудо.
Обратившие внимание на наше восхождение люди посматривали слегка диковато, как на негра в чукотской юрте, зато не задавали дурацких вопросов и останавливать не пытались. Если магева куда-то идет, значит, это личное дело магевы, и кого бы она с собой не волокла, тоже, пусть хоть крокодила на веревочке.
Мы удобно расположились на камнях, развернувшись в сторону народных масс на площади, пока пустующих эшафота и ступенчатого помоста с креслами и скамьями для высоких гостей. Я поерзала, устраиваясь поудобнее, и заметила:
— Какая у меня в последние дни обширная культурная программа. Вчера первая экскурсия в тюрьму, сегодня первая казнь.
— Раньше не доводилось присутствовать или не хотелось? — заинтересовался Гиз.
— Хотеть не хотелось, да и зрелище это в моих землях редкое, — почесала я нос.
— Раньше не доводилось присутствовать или не хотелось? — заинтересовался Гиз.
— Хотеть не хотелось, да и зрелище это в моих землях редкое, — почесала я нос.
— У вас нет преступников? — удивился Кейр, не отличавшийся особым оптимизмом и верой в лучшие качества людей.
— Навалом, — честно признала я. — Только в моей стране смертная казнь временно запрещена, во многих странах мира тоже, а там, где она остается высшей мерой наказания, почти нигде публично не проходит. Потому как считается негуманным зрелищем, пробуждающим худшие черты человеческой натуры.
— Так ведь если не казнить, мерзавцы последний страх потеряют!? — бывший палач никак не мог взять в толк гуманистические тенденции современного общества.
— Статистика, которая знает все, а статистика да будет тебе известно это подсчитанное в цифрах явление, показывает, что увеличение числа преступлений после отмены казни не происходит. Не знаю, правда это или вранье. Есть еще философская причина, — я припомнила дискуссии на семинарах, — образованные люди в моем мире говорят, смертная казнь, по сути, животный инстинкт, позыв из разряда зуб за зуб, кровь за кровь, это не наказание, а месть государства человеку. Убитый ничего уже не сможет понять и осознать, не принесет никакой пользы обществу, поэтому казнь как наказание — мера неприемлемая. Да и в случае судебной ошибки погибает невиновный. Конечно, со всеми этими выводами согласны не все. Периодически, после какого-нибудь особенно зверского преступления, массово требуют возрождения смертных приговоров, да и самые отпетые гуманисты, когда нос к носу сталкиваются с преступлениями, чаще всего начинают петь по-другому.
— А ты сама? — пульнул вопрос Гиз.
— Думаю, правда есть в суждениях обеих сторон, — ответила я.
— Как это? — Лакс выглядел малость запутанным.
— Если бы мы умели читать в человеческих душах, если б могли понять точно, почему совершено преступление, то могли бы справедливо выбирать наказание для виновного. Кара должна быть равна злодеянию. А мучения преступника должны быть не компенсацией страданий пострадавшего или убитого, это действительно больше на месть похоже, а конструктивным искуплением для самого виновного, — постаралась объяснить я ситуацию так, как чувствовала ее. — Убить проще простого — взмах меча, выстрел, яд, петля — конец все равно один, а вот сделать так, чтобы преступник пожалел о совершенном деянии и пожелал исправить, искупить содеянное — труд, очень серьезный труд. В моем мире такое практически невозможно воплотить в жизнь, слишком несовершенны способы исследования человеческой натуры. Но, может быть, где-то такое станет реальностью.
Губы Гиза, а киллер слушал меня очень-очень внимательно, без малейшей тени насмешки, сложились в успевшее опостылеть мне слово «Служительница». Ладно хоть вслух ничего не сказал.
Пока мы беседовали, а Фаль носился над толпой, развлекаясь, народ все пребывал. К назначенному часу живое море от нищих до ряженых в яркие роскошные ткани людей колыхалось почти от самых стен тюрьмы и домов по краю площади до эшафота. Снова поразила меня царившая тишина, не шепотки, разговоры, обрывки фраз я слышала, но для такого количества народу, все это было равносильно тишине в осеннем лесу, когда явственен шорох каждого листа.
Потом со стороны одной из центральных улиц, выходящих на площадь, раздались громкие звуки, похожие на бубен и барабаны. Людское море отхлынуло парой волн, пропуская нечто вроде громадного золотисто-багряного торта на колесах, запряженного шестеркой белых лошадей, укрытых густо расшитыми золотом попонами.
«Торт» остановился перед самым помостом в кольце стражи. То ли традиции обязывали, то ли прибывший всеми силами стремился избегнуть контакта с простым населением. Но нам сверху все было видно прекрасно. Слуги, стремглав кинувшиеся к дверям подвижного сооружения, практически выкатили оттуда толстенного мужика в ядовито голубом с багряными кружевами верхнем одеянии.
— Этот гамбургер на ножках и есть король Ланца? — разочаровано спросила я друзей.
От монарха пусть даже небольшого королевства, я ожидала более если не располагающей, то хотя бы внушительной внешности. Вот английский принц Чарльз такая страховидла ушастая, но сразу видна порода и воспитание. А этот! Если убрать с мужика нелепый костюм, похожий на наволочку от подушки, постиранную с набором пестрых носков, выглядел он как стопроцентный американец, всю жизнь питавшийся в фастфудах. Злополучный памфлетист Герг, проехавшийся насчет полноты монарха, не использовал в своем произведении приема гиперболы.
— Он самый, — кивнул Кейр.
— А что такое гамбургер? — в свою очередь задал вопрос подлетевший Фаль.
— Очень большой бутерброд из разрезанной пополам круглой булки, в середину которой запихивается кусок мяса, сыр, салат и все это удобряется жидкой красной приправой, — ответила я, пока не встречавшая тут ни помидоров, ни кетчупа.
