— Правда? Да и фиг с ними, — спокойно ответил Голос. — Разберусь как-нибудь. А вот насчет Калашникова ты прав — молодец мужик. Могу ли я что-то сделать для него? Говори, не стесняйся — одно желание он заслужил.
Склонившись снова к уху Голоса, Шеф что-то прерывисто прошептал.
Непроизвольно дернувшись, Голос чуть не уронил бокал на мягкий песок.
— Да ты чего, на голову заболел? — свистящим шепотом возмутился он в ответ. — Как ЭТО возможно? Ты вообще представляешь, ЧТО ты говоришь?
— Отлично представляю, — спокойно заметил Шеф. — Именно потому, что ты всемогущ — в отличие от меня. Вот и сделай это на час. Парень будет рад.
— Ну, вообще-то, — Голос задумался, туманно улыбнулся. — Меня же сейчас в Небесной Канцелярии нет… я типа в отпуске… на то, что сейчас творится ТАМ, я своего соизволения не давал. И ничего об этом не знаю. Верно?
— Верно, — ухмыльнулся Шеф. — И никаких вопросов.
Голос щелкнул пальцами.
— Consider it done [35] , — закончил он. — Но только на пару часов — я не владелец двухзвездочной гостиницы. И чего, раз уж ты здесь? Пойдем купаться? Только в море держись от меня на приличном расстоянии.
— Может, для начала в картишки перекинемся? — в поросших рыжими волосами руках Шефа соблазнительно мелькнула разноцветная колода.
— Нет, — твердо отказался Голос. — Азартные игры — это грех, а я не собираюсь даже в отпуске отступать от установленных собою же правил.
— Отпуск как раз на то, чтобы нарушать запреты, пока никто не видит, — съехидничал Шеф. — Иначе откуда тогда в природе взялись курортные романы? Хорошо, если ты такой пугливый… шахматы устроят?
— Ага, — произнес Голос, и Шеф извлек из песка как бы заранее спрятанную там доску. Оба мгновенно расставили резные фигуры — Голос, естественно, играл белыми. Дождавшись хода противника, шеф привычно двинул пешку Е2-E4 — и тут же ее потерял.
Наблюдавшая за этой идиллией из гостиничного окна Настя с улыбкой задернула шторы обратно. Подумать только! Шепчутся, чуть ли не обнимаются, бухают вместе. Шахматы достали. Теперь понятно, почему ей ничего не обломилось в тот вечер. Нормальных мужиков почти не осталось, кругом одни эти … Йеэээээээсссссс! Значит, у нее как у женщины далеко еще не все потеряно — надо лишь просто захомутать правильного кавалера. В тот скорбный вечер этому крайне симпатичному чуваку и первоклассная фотомодель бы не подошла — по увиденной в окно ясной причине. А она-то ревела и напилась потом ночью в хлам, как последняя дура.
Пританцовывая под клип поющих в телевизоре Modern Talking, обрадованная Настя начала собираться к выходу на завтрак.
Глава сорок восьмая
Любовь
(понедельник, 9 часов 00 минут)
Ангел в синей суконной форме нудно брюзжал, бренча связкой ключей:
— Ближе чем на десять сантиметров друг к другу не подходить… руками не касаться… ничего не передавать… не целоваться… не обниматься…
— Да слышал уже! — злобно сказал Калашников.
Глава сорок восьмая
Любовь
(понедельник, 9 часов 00 минут)
Ангел в синей суконной форме нудно брюзжал, бренча связкой ключей:
— Ближе чем на десять сантиметров друг к другу не подходить… руками не касаться… ничего не передавать… не целоваться… не обниматься…
— Да слышал уже! — злобно сказал Калашников. — Замучил повторять.
Он был изрядно раздражен тем, что ему пришлось ждать целых четыре часа, пока были подписаны все бумаги на допуск к Алевтине. Потребовались оригинал справки с места работы, отпечатки пальцев и ступней, гипсовый слепок ушной раковины, заполнение печатными буквами двух анкет на арамейском языке (помог царевич Дмитрий), страховка, свидетельство о финансовой состоятельности в Городе , фотографии, чтобы на них крупно были видны глаза, официальное приглашение от представителя Небесной Канцелярии. Анкеты привели Калашникова в полное расстройство чувств, особенно вопросы «собираетесь ли вы въехать на территорию виллы с целью совершения плотского греха» и «участвовали ли вы когда-нибудь в разрушениях офисов Голоса на Земле». Райская бюрократия показала себя во всей красе, и даже Варфоломей, к которому перешли габриэльские полномочия, не смог ничего ускорить. Он лишь лично привез его к вилле, на которой Алексея ждала Алевтина, и тактично сказал, что подождет в колеснице. Малинин же уехал на квартиру — отсыпаться.
Поддавшись ключу, дверь наконец-то отворилась. Держа в дрожащих от нетерпения руках букет с четным количеством роз и сразу утратив всю свою злость и гонор, Калашников робко вошел внутрь большой комнаты, окрашенной в унылый, уже привычный ему бледно-голубой цвет. Этого же цвета были пол и потолок. Окон не наблюдалось. Комната была абсолютно «голой» — разделительная полоса и две привинченных к полу табуретки на разных сторонах создавали убогую видимость меблировки. Снова пробурчав о жестком соблюдении правил, пожилой ангел с лязгом захлопнул дверь. Подняв глаза от разделительной полосы, Калашников замер.
НА ДРУГОМ СТУЛЕ, СМОТРЯ НА НЕГО, СИДЕЛА АЛЕВТИНА.
Сердце Калашникова залило холодом. Алевтина выглядела точь-в-точь, как в тот день, когда он в последнее утро ее жизни на Земле уходил на службу. Грустная, с распущенными волосами, бледная от ночных недосыпов (второй месяц беременности как-никак) и удивительно красивая. Не видя стула, он сел мимо него — прямо на пол, не отрывая глаз от лица Алевтины.
Оба молчали, и от этой тишины им становилось страшно.
— Любовь моя, — сказал Алексей и понял, что ничего не сказал — пропал голос.
— Любовь моя, — повторила Алевтина. — Лешка, нежность моя единственная.
Калашников чувствовал нарастающий в горле комок, на глаза навернулись слезы. Алевтина заплакала — выражение ее лица совершенно не менялось, но из обоих глаз мокрыми дорожками бежали крупные прозрачные капли.
Внезапно тревожная морщинка пересекла ее лоб.
— Лешка, я это уже где-то слышала, — сказала она. — В одном триллере читала. Ты что, специально всю ночь такую фигню зубрил, чтобы меня впечатлить?
— А ты? — извернулся Калашников. — Ведь твоя фраза из той же книги.
— Да, — смутилась Алевтина. — Знаешь, я столько десятков лет представляла себе эту встречу в деталях, тысячу слов тебе говорила — выучила каждое наизусть, наверное, в сердце шипами засело. А увидела тебя — и сразу все забыла. Ты слышишь музыку? Это ведь Рахманинов… наша песня, Леш.
А увидела тебя — и сразу все забыла. Ты слышишь музыку? Это ведь Рахманинов… наша песня, Леш.
Калашников прислушался — действительно, в ушах звучала тихая, красивая музыка, исполняемая, вероятно, на великолепной антикварной скрипке.
Он резко обернулся.
— Тебе чего здесь надо, козел? — душевно спросил Калашников скрипача, стоящего за спиной. — Иди отсюда, играй где-нибудь в другом месте, а?
— Да, но мне Варфоломей приказал… типа романтика…
— ПОШЕЛ ВОН! — заорал Калашников.
Когда помертвевший от испуга скрипач, не помня себя, вылетел за дверь, он снова встретился глазами с Алевтиной. Поправляя волосы, она улыбалась сквозь слезы, губы ее кривились от сдерживаемого смеха.
— А ты все такой же, Лешка… добрый с людьми… Ты ИХ поймал?
— Кого? — не понял Калашников. — А, этих… ну конечно. Когда я кого-то хоть раз да не ловил? Разумеется, попались как миленькие.
— То-то я смотрю — у тебя лицо все в ссадинах, как обычно, когда ты после работы домой приходил. Эта дурочка меня заставила тебе письмо написать, — тихо смеялась Алевтина. — Смешная такая… думала, ты ради меня расследование бросишь… а я ж тебя знаю… поэтому и написала спокойно.
