Где-то на левом фланге, позади, возникла некоторая суматоха. И кончилась, сменившись воплями. Стражники за руки подволокли к милорду трех упирающихся и дико кричащих бедолаг.
— Вот они, первые недостойные быть среди вас! Солдаты мои! Я не опозорю вас, зачислив в ваши ряды отвратительных слабаков! Э-э… Возьмите вот этого.
Он ткнул одного из бедолаг носком сапога из зеленой замши. Двое остальных тотчас умолкли, отползли в стороны. Стража им не препятствовала. Помеченный милордом тоже прекратил орать, сжался на земле в тугой комок, затрясся, тихо всхлипывая.
— Итак, слабак… Рожден мужчиной, но не ведешь себя по-мужски… Таким ни к чему радоваться красотами этого мира.
Стражники поволокли сжавшегося в комок несчастного к калитке. Туда же проследовал и милорд Жанивский. Лежавших на земле крестьян подняли пинками. Вслед за господином погнали во двор.
В центре пятачка, прямо под задними окнами замка, сооружалось что-то шибко похожее на крест. Серегу вместе с остальными новобранцами подогнали поближе. Выстроили полукругом. Вокруг загадочного сооружения прогулочным шагом туда-сюда расхаживал милорд, гладил собачонку, притулившуюся на плече. Привели крестьянина, подтащили к кресту. По лесенке загнали наверх и присобачили веревками в классической позе распятого Христа. К ногам привязали вязки соломы… Сердце у Сереги нехорошо екнуло. Он уже начал помаленьку догадываться, какого рода «развлечение» им уготовил увидеть милорд. Гад, Нерон малахольный выискался…
— Солдаты! — опять завел излюбленную пластинку холеный красавчик в зеленом. — Тот, кто недостоин быть солдатом, должен… просто обязан очистить землю от своего присутствия. Или за него это должны сделать другие. Надеюсь, вы согласны со мной. Так?! Не слышу…
Толпа справа и слева от Сереги заволновалась, раздались торопливо-испуганные вскрики:
— А как же! Точно, наш милостивец… Так точно, ваше благородие! Все, что милорд говорит… все оно и верно, уж так верно…
Милорд обвел нестройно кричащую толпу недовольным взглядом. Выждал тишины и заявил со значением:
— Не нуждаюсь в вашем одобрении. В следующий раз, чтоб вы знали, следует вам только дружно проорать: «Многих лет милорду»… Понятно? Ну а теперь… Честь освободить эту землю и наши ряды от недостойного я предоставлю… предоставлю…
Взгляд Жанивского скользнул по рядам и уперся в Серегу. Губы его благородия растянулись в маслянистой улыбочке.
— Лучшему! Пусть докажет, что и впрямь может стать лучшим из моих новообретенных солдат. Подведите его к заготовке…
Серега стоял как замороженный. На фига было вырываться вперед, стучало у него в голове. На фига, на фига… Подошел ухмыляющийся Луги, ухватил за плечо, рывком выдрал его из строя, прошипел:
— Ну, гаденыш, посмотрим, так ли ты хорош… Не разонравишься ли милорду невзначай!
И подволок его к основанию креста. Милорд Жанивский продолжал гаденько-сладенько улыбаться ему поодаль, привязанный к кресту непрерывно что-то скулил и постанывал в вышине. Сереге сунули в руку факел.
— Я… — сказал Серега и осекся, — я не буду. Не…
Он хотел уж было сказать — не смогу, но одернул себя. Здесь «не смогу» прозвучит как признак слабости. Подобного признания ему уж точно не простят. Могут и сжечь вместо бедолаги, а могут и вместе с ним. И его не спасет, и сам пропадет. А ведь он здесь не просто так. Ему, как Штирлицу, дело следовало сделать, невзирая ни на какие гестапы…
— Батюшке моему… — начал он, тщательно подбирая слова и направление разговора, — клятвенно обещал, что не убью того, кто не угрожает напрямую мне или моим близким…
Милорд тут же подскочил к Сереге. Собачонка, возмущенно тявкнув, слетела с плеча. Глаза у милорда, ядовито-зеленые, как две свернувшиеся в клубок гусеницы соответствующей раскраски, впились ему в лицо.
— Этот слабак угрожает мне — и моей армии… Жги! Я приказываю!
— Милорд! Ваше благородие! В лагере вашей светлости и под руководством столь прославленного воина, как вы, даже этот несчастный наверняка очень быстро превратится в стоящего вояку.
Ваше руководство… тренировки ваших новобранцев поставлены столь разумно…
Грубая лесть — самая действенная лесть, думал Серега, глядя в моментально помягчевшее лицо милорда Жанивского. И усилил натиск:
— Помилованный и знающий, что только вам он обязан своей жизнью, этот… этот недочеловек будет служить вам не за страх, а за совесть. Величие и милость милорда… — Он замолчал, просто-напросто не зная, что плести дальше. Милорд Жанивский стоял мечтательно притихший, с полузакрытыми глазами. Серега порылся в памяти, и, махнув на все рукой, продолжил: — Трусь лбом о порог милости вашей. Вы ж как светило — согреваете нас благостью и этим… лучезарностью. Да сохранит Всевышний вашу жизнь, как мы будем хранить каждый ваш день!
Всевышнего, похоже, он упомянул зря. Припоминая, какие именно планы у этого садиста на волю Всевышнего в его жизни… Милорд тут же размежил веки и одарил Серегу злым пронзительным взором.
— Хранить каждый мой день, говоришь… Погляжу! Но прежде… Жизнь я ему оставлю, может быть. Но… Нельзя же уйти отсюда без зрелищ. Эй, дайте ему нож! И поджигайте этого! А лесенку — оставьте!
Сереге кто-то сзади тут же сунул в руку нож с грубо обделанной занозистой деревянной рукоятью. Приговоренный к сожжению страшно завыл сверху. Подбежавший стражник сунул сразу два факела в солому, и она тут же занялась. Потянуло едким дымком горящей прелой травы.
— А ты, — повернулся Жанивский к Сереге, — можешь его спасти… С моего соизволения! Если успеешь, конечно. Ну… Но — не сметь тушить огонь или что-то еще там делать! Все, что тебе позволяется, — это только вытащить из огня этого бедолагу! Понял?!
Последние слова его благородию пришлось произносить в пустоту. Потому как Серега, не дожидаясь повторного пршлашения, уже лез вверх по утлой, дергающейся под ногами во все стороны лестнице. Торопливо перепилил веревки на щиколотках у бедолаги. Тот, не дожидаясь его команды, сразу же задрал ноги чуть ли не к плечам — вязки соломы внизу горели уже вовсю. Едкий дым лез в глаза. Слава богу, ветерок сносил его до какой-то степени в сторону, а еще он пока что предусмотрительно задерживал дыхание. Пока удавалось… Рывком отчекрыжил веревки на руках — его собственные штаны уже то ли тлели, то ли и вовсе горели, времени посмотреть вниз и поахать как следует никак не удавалось выкроить, недосуг все, знаете ли, было, — и они оба кубарем скатились вниз по споро покрывающейся язычками пламени лестнице. Штаны на Сереге и вправду горели, сжимая голени в обручах невыносимой боли, которую он только сейчас и начал замечать.
— Ну… — прозвучало над ним в вышине, когда он вдоволь накатался по утоптанной земле, гася одежонку. Серега вымученно скосил глаза и увидел нерешительно как-то мнущегося рядом милорда Жанивского. — Спасать его тебе было ни к чему. Хочешь, докажу это прямо сейчас? — Местный бог и господин приосанился, прочистил горло многозначительным кашлем. И взревел: — Ты, недостойный! — Надо думать, относилось это к спасенному. — Не думаешь же ты, что я тебя и в самом деле помиловал?!
— Слово милорда… — перепуганно пискнул тот.
— Мое слово?! Оно мне и принадлежит. Я сказал, что один из вас, недостойный стать мужчиной, должен стать пеплом, и я это слово сдержу! Но, поскольку он пожалел тебя… ПОЖАЛЕЛ! А мужчина жалеть не должен, то есть настоящий мужчина жалеть просто не может! Стало быть — или он, или ты. Ты или…
