— Предупреждаю, доктор. Не вздумайте тронуть ее хотя бы пальцем.
— Да что ты, мне это и в голову не придет. Я просто боюсь, как бы она не заблудилась.
Его искреннее возмущение убедило меня.
— Мы едва успели немного поговорить. Она пошла за водой.
— Какая отважная, — бросил он и, заметив, что я удивился, прибавил:
— Доркас боится воды. Ты не мог этого не заметить. Она вовсе не неряха, но всегда выбирает для купания самое мелкое место, где вода от силы по колено, а когда нам случается проходить по мосту, она обычно держится за Иоленту и дрожит от страха.
В это время вернулась Доркас, поэтому, даже если доктор и говорил что?то еще, я его не слышал. Утром, при встрече, мы только улыбались и робко касались друг друга руками. Теперь она поставила на землю свою ношу и устремила на меня пламенный взгляд.
— Я так скучала по тебе, — прозвучал ее голос. — И чувствовала себя совсем одинокой.
Я рассмеялся при мысли, что кто?то мог по мне скучать, и приподнял край плаща.
— Неужели ты скучала вот по этому?
— Ты говоришь о Смерти? Нет, я скучала по тебе. — Она завладела краем плаща и потянула меня за собой к веренице тополей, образующей одну из стен Зеленой Комнаты. — Я нашла скамейку — там, где грядки с травами. Пойдем со мной. Они уже так давно обходились без тебя, что потерпят еще немного. А Иолента, когда выйдет, сама найдет воду. Это для нее.
Как только мы вышли за пределы поляны, где жонглеры бросали в воздух свои ножи, а акробаты — своих детей, нас окутала тишина садов.
Сады Обители Абсолюта — наверное, самый большой участок земли, возделанный единственно с целью созидания красоты, не считая, разумеется, тех диких мест — садов Творца, — которые культивируются садовниками, невидимыми человеческому глазу. Живые изгороди смыкались, оставляя между собой узкие проходы. Мы вошли в рощу благоухающих деревьев, чьи белые цветы навеяли на меня грустные воспоминания о сливовой роще, в которую затащили нас с Ионой преторианцы, хотя те плодовые сажались только для красоты, а эти, похоже, для того, чтобы собирать урожай. Доркас сорвала густую кисть и воткнула ее в свои волосы цвета бледного золота.
За фруктовым садом начинался огород, такой старый, что о нем, наверное, все позабыли, кроме тех, кто за ним ухаживал. Каменная скамья когда?то была украшена резьбой в виде человеческих лиц, но их черты стерлись и стали почти неразличимыми. Там было только несколько клумб с самыми простенькими цветами, а все остальное пространство занимали грядки с благоухающими пряными травами: розмарином, мятой, базиликом, рутой, ангеликой. После бессчетных лет неустанного труда местная почва стала темной, как шоколад.
Был там еще и ручеек, из которого Доркас, несомненно, и набирала воду. Некогда вода поступала в фонтан, но теперь от последнего остались лишь несколько струй, бьющих со дна мелкого бассейна. Вода переливалась через край и по каменным желобам стекала к фруктовым деревьям. Мы опустились на жесткое сиденье. Я прислонил меч к спинке скамьи, и Доркас тут же взяла меня за руку.
— Я боюсь, Северьян, — начала она. — Мне снятся такие ужасные сны.
— С тех пор как я уехал?
— Все время.
— Когда мы вместе спали в поле, ты сказала, что видела хороший сон. Он был очень подробным и похожим на явь.
— Если тот сон и был хорошим, то теперь я не могу его вспомнить.
Я уже обратил внимание на то, что она старательно отводит взгляд от воды, струившейся меж развалин фонтана.
— Каждую ночь мне снится, будто я иду по улице, на которой множество лавок. Я счастлива или, по крайней мере, довольна. У меня с собой много денег и список вещей, которые нужно купить. Я снова и снова повторяю его про себя и прикидываю, в какой части города смогу купить то или иное, самого лучшего качества и по самой невысокой цене.
Но вот я захожу то в одну лавку, то в другую и постепенно начинаю понимать, что все меня ненавидят и презирают; и это потому, что они думают, будто я нечистый дух, принявший обличие женщины. Наконец, я попадаю в крошечную лавчонку. Ее хозяева — старик со старухой. Старуха плетет кружево, а он раскладывает его передо мной на прилавке. Мне слышно, как где?то позади меня трутся одна о другую нитки.
Я спросил:
— Что же ты собираешься купить?
— Крошечные платьица. — Доркас развела на полпяди узкие белые ладони. — Может, для куклы. Особенно хорошо я запомнила рубашечки из тонкой шерсти. В конце концов, я выбираю одну из них и протягиваю старику деньги. А это вовсе не деньги, а ком грязи. У нее тряслись плечи, и я обнял ее.
— Мне хочется крикнуть, что это неправда и я не злой дух, за которого они меня принимают, но я знаю — тогда, они сочтут это окончательным доказательством своей правоты, и слова застревают у меня в горле. Самое ужасное, что в это самое время нитки перестают скрипеть. — Она сжала мою свободную руку, словно для того, чтобы я лучше усвоил сказанное. — Я знаю, что никому не понятен мой страх, кроме тех, кто видел такие же сны, но это ужасно. Ужасно.
— Может быть, теперь, когда я с тобой, он не повторится.
— А потом я засыпаю, вернее, проваливаюсь в какую?то черноту. А если не просыпаюсь, вижу другой сон. Будто я в лодке, а она плывет по призрачному озеру.
— Ну уж, по крайней мере, в этом?то нет ничего таинственного.
А если не просыпаюсь, вижу другой сон. Будто я в лодке, а она плывет по призрачному озеру.
— Ну уж, по крайней мере, в этом?то нет ничего таинственного. Ты плавала в такой лодке с Агией и со мной. А хозяином лодки был человек по имени Хильдегрин. Ты наверняка помнишь наше путешествие.
Доркас покачала головой.
— Это вовсе не такая лодка, а гораздо меньше. Ею правит старик, а я лежу у его ног. Я не сплю, но не могу пошевельнуться. Руки опущены за борт, бороздят темную воду. Лодка уже вот?вот должна коснуться берега, и тут я падаю в воду, но старик этого не видит. Погружаясь все глубже, я вдруг понимаю, что он даже не знал обо мне. Скоро свет совсем гаснет, и мне становится очень холодно. Где?то далеко наверху раздается любимый голос. Он зовет меня по имени, но я не могу вспомнить, чей это голос.
— Это мой голос. Я хочу разбудить тебя.
— Может быть. — След от удара плети, полученного у Врат Скорби, клеймом горел на ее щеке.
Некоторое время мы сидели молча. Соловьи уже смолкли, но на всех деревьях пели канарейки, и я заметил попугая, мелькнувшего меж ветвей, как крошечный посыльный в пунцово?зеленой ливрее.
Наконец, Доркас снова заговорила:
— Какая страшная вещь — вода. Мне надо было бы привести тебя в какое?нибудь другое место, но я просто не могла ничего придумать. Лучше бы мы сели на траве вон под теми деревьями.
— Почему ты так боишься воды? Посмотри, как это красиво!
— Да — на солнце. Но по природе своей вода всегда стремится вниз и вниз, подальше от света.
— Но ведь она поднимается снова, — проговорил я. — Дождь, который ты видишь весной, — это та же вода, что бежала по канавам прошлой осенью. По крайней мере, так учил нас мастер Мальрубиус.
Она улыбнулась — словно в небе вспыхнула звезда.
— Хотелось бы в это верить. Даже если это и неправда. Северьян, с моей стороны глупо говорить, что я не встречала человека лучше тебя. Потому что ты единственный хороший человек, которого я знаю. Но мне кажется, что, если бы я знала тысячи других, все равно ты был бы лучшим из них. Вот о чем я хотела с тобой поговорить.
