Такой печальной я видела ее только после того, как умер отравленный ее маленький сын, которого так желал и ждал Бату-хан. Она не хотела никого
принимать. Но раз к ней пришли две жены Саин-хана, — конечно, для того, чтобы увидеть охваченную горем Юлдуз-Хатун и этому порадоваться. Они
принесли виноград, яблоки и сладких лепешек на меду. Я шепнула моей госпоже, чтобы, она не ела этих подарков. Она мне ответила: «А мне теперь
все равно». Вскоре ханши ушли, а у Юлдуз-Хатун начались боли, точно после отравы. Она стонала, извивалась и постепенно теряла силы. Прибежавшие
лекари и звездочеты ничем не могли помочь, а тебя, Хаджи Рахим, тогда не было. А вскоре… — китаянка, глотая слезы, указала на тело Юлдуз-
Хатун.
Я поднял взгляд на лицо покойной, моей мечты, радости моей скитальческой жизни. Обычно нежные и ласковые черты и добрая улыбка теперь
исчезли: она была величественна, строга и спокойна.
Тонкие темные брови слегка сдвинулись. Она казалась такой далекой от всего, что оставила на земле. Мне хотелось, и в душе я страстно молил,
чтобы ее ресницы дрогнули и приоткрылись на мгновенье всегда чарующие глаза…
Мне казалось, что она безмолвно мне говорила: «Смотри на меня в последний раз. Я улетаю далеко в созвездие Плеяд. Когда мы встретимся, — не
знаю, но остановка за тобой, я там буду тебя ждать…»
Так мне чудилось, так я безумствовал. Моя голова кружилась.
Разве меня стала бы она ждать?
Вошел Ли Тун-по. Мы обнялись, как старые друзья, у обоих на глазах были слезы. Нас еще более связало общее горе.
Втроем мы стали тихо обсуждать, что делать? Где и как похоронить Юлдуз-Хатун? Ведь она была только наложница владыки великого хана
чингизида, хотя и значила для Бату-хана больше, чем все его жены вместе.
Мудрая китаянка И Ля-хэ предложила следующее:
— На моей далекой родине, в Китае, есть такой обычай: китайский император, желая почтить память своей любимой, хоронит ее в саду дворца,
где она жила. Над могилой ставится памятник из мрамора или дикого камня. Позовите только самых близких друзей, и похороним тело нашей маленькой
госпожи здесь, в этом небольшом, но прелестном дворцовом садике. Наверное, найдется искусный ваятель, который высечет на белом надгробном камне
рисунок надломленного цветка и над ним звезду — Юлдуз.
Ли Тун-по очень похвалил предложение китаянки и сказал, что никому не уступит этой работы, а сам сделает такой памятник к приезд Бату-хана.
Сегодня на закате дня мы похоронили тело нашей маленькой госпожи Юлдуз-Хатун в чудесном садике, где она проводила когда-то так много
времени. По окончании печального обряда я остался один.
В благоговейной тишине наступающего вечера передо мной проносилась вся моя долгая скитальческая жизнь, жизнь без любви, без счастья.
Где найти утешение? Я поднял взгляд к небу, уже потухающему, и увидел яркую одинокую звезду.
Где найти утешение? Я поднял взгляд к небу, уже потухающему, и увидел яркую одинокую звезду. И я подумал, что это переселившаяся в иной мир
душа Юлдуз-Хатун посылала мне свой далекий привет… Но тайны вселенной кто может разгадать?
Вот какую печальную запись я должен был внести в мою «Путевую книгу» вместе с описанием походов победоносного войска Бату-хана».
Глава 3
ТРЕВОЖНЫЕ ДУМЫ БАТУ-ХАНА
(Из «Путевой книги» Хаджи Рахима)
«Когда мы узнали, что Бату-хан приближается к Кечи-Сараю, никто не захотел быть «черным вестником» и сообщить ему о смерти Юлдуз-Хатун, и я
вызвался это сделать. Вопреки обычаю, он не убил меня, но и не расспрашивал ни о чем, и хотя стал еще более задумчивым и молчаливым, но, видимо,
его тревожило нечто другое.
Спустя несколько дней он вызвал меня к себе и сказал:
— Меня постигло новое огорчение. Я решил проверить, как идут военные занятия моего сына Сартака. Не предупредив его, я приблизился к тому
кольцу шатров, в середине которых находится его юрта.
Я требовал, чтобы даже в походе, во время стоянок, по утрам, Сартак беседовал с приставленным к нему китайским ученым и теперь продолжал
эти занятия, изучая его полезную книгу «Правила для полководца или искусство побеждать». Этого учителя-воина, еще перед началом похода на
«вечерние страны», мне прислал из царства китайцев начальник левого крыла монгольских войск Мухули.
Бесшумно подошел я к шатру Сартака, удержав рукой тургауда, желавшего откинуть дверную занавеску, и стал прислушиваться. Из шатра
доносились тихие голоса. Говорили шепотом, но я понял, что там колдовали. Неведомый мне сиплый голос говорил: «Это драгоценный порошок,
привезенный из священной Мекки. Его надо смешать с порошком, приготовленным из толченых летучих мышей, сердца белого голубя и семи черных
скорпионов. Всю эту смесь надо высыпать на железную сковородку и медленно поджаривать на огне.
После этого она приобретает волшебную силу против всех твоих врагов… и они погибнут…»
Я вошел в шатер. Сартак сидел перед костром, на котором на треножнике грелась сковорода. Рядом с моим сыном сидел мусульманин, потомок
Мухаммеда, судя по зеленой чалме, закрученной на его голове. При виде меня оба они в ужасе окаменели.
А старый учитель военного искусства лежал неподалеку на ковре, и возле него стоял глиняный кувшин и красивая фарфоровая чашка с вином.
Он с закрытыми глазами напевал: «Все прекрасно, и силуэт дедушки на холме в час заката, и тень ивовых ветвей, упавшая на колею дороги…»
Сартак и мусульманин молча смотрели на меня расширенными глазами. От сковороды поднимался одуряющий дым.
Я спросил мусульманина:
— Что сегодня предсказало твое гадание?
Он сейчас же стал быстро и уверенно говорить:
— Предсказано, что, несомненно, хану Сартаку уготовано славное царствование на много лет.
— А что предсказано тебе, всеведущий мусульманин?
Колдун ответил, заикаясь:
— Мне? Да, мне предсказано, что я стану твоим любимым придворным лекарем и звездочетом на много лет и, обласканный твоими щедротами,
проживу счастливо долгую жизнь, увидя своих внуков и правнуков. — Ты берешься предсказывать то, что произойдет через много лет, а сам не
предвидишь даже того, что с тобой произойдет сегодня, сейчас.
— Ты берешься предсказывать то, что произойдет через много лет, а сам не
предвидишь даже того, что с тобой произойдет сегодня, сейчас. Значит, твои предсказания лживы и никому не нужны. Тебе сегодня отрубят голову.
Тургауды! Отведите этого лгуна и обманщика к моему брату Берке-хану и скажите, что я отдаю ему для бичевания и расправы ненужного мне колдуна.
Хан Берке любит мусульман и всегда окружен ими.
Бату-хан пристально посмотрел на меня. Потом продолжал:
— Так я приказал. Теперь, богатый знаниями Хаджи Рахим, скажи мне, правильно ли я поступил?
— Что могу сказать я, червяк, ползущий по ветке могучего дерева, боясь, что всякая летящая мимо птица проглотит меня. Но все же я припомню
тебе, что бы сказал и как поступил твой мудрый дед, Священный Правитель! Сказать ли?
— Говори!
— Ты окружен мусульманами. Но ведь не они, а твои родичи, монголы из Гоби, Керулена, Онона и Хингана, твоя главная верная опора. На одного
монгола приходится по десяти, а то и по двадцати кипчаков. — Ты мне говоришь то, что я давно знаю, но я хочу знать, иное: если я сегодня умру,
