ходить заказано!
Все поспешили в лодку.
Заранее укладывайтесь и лежите тихо. Потому в пути по дубу
ходить заказано!
Все поспешили в лодку. Остались на берегу только больной старик и тощий монах, который вынул из сумки потрепанный Псалтырь и начал его
громко нараспев читать. К нему подошел один из гребцов. — Что же ты медлишь, отче преподобный?
— Не видишь, что ли, иеромонах кончается!
— Так давай перенесем его в лодку. Ему место найдется.
— Меня не ворошите, — простонал умирающий. — Схороните здесь под этим деревом.
— Ждать нам никак нельзя, — дорога дальняя. И тебе здесь оставаться не след: место глухое; рядом степняки — народ разбойный, ненадежный.
— Все едино: ежели господь повелит, то и степняки не тронут.
— Но сей седовласый брат наш имеет священный сан иеромонаха, и я не могу его здесь одного покинуть, аки зверя лесного.
Гребцы отошли, потолковали меж собой и направились к лодке.
Один остановился и сказал:
— Все одно его хоронить: что здесь, что у порогов! В последний раз говорю: давай мы его перенесем в лодку!
— Я останусь с отцом болящим, — ответил монах и продолжал, не двигаясь, смотреть в Псалтырь, — а в Киев я и пешком дойду.
— Ой, не дойдешь! Путь долгий да буераками дикими изрезан, а народ тут беспокойный. Лучше подожди, за нами другой дуб скоро приплывет, — на
нем и доедешь.
— Я в самый ад кромешный попал, когда татары всех православных рубили в Рязани, и все же неиссеченный домой вернулся. Мне ли перед этими
степными братьями робеть! Поезжайте с богом, путь вам добрый!
Гребцы размотали канат, перекинули через плечо бечеву, влезли в прикрепленные к ней лямки и мерными шагам пошли берегом. Один из гребцов на
корме с длинным веслом и другой, стоявший с шестом на носу лодки, направляли дуб на «чистую воду», отталкиваясь от подводных камней.
Два монаха остались на берегу. Читавший Псалтырь изредка посматривал на неподвижное лицо больного и замолкал, прислушиваясь к его дыханию.
Издалека еще долго доносилась мерная песня, которую завели дубовики, упорно шагавшие вперед против течения реки.
Старшина, скрывавшийся в камышах, снова подошел я монахам, опустился рядом с ними на землю и положил свой посох. К нему приблизились
несколько других степняков и уселись вокруг. Молодая женщина в просторной одежде с множеством разноцветных бус на шее принесла глиняный кувшин с
молоком. Колдун что-то ей пробормотал. Она опустилась в головах лежавшего монаха и, окунув руку в кувшин, начала с пальца, как младенцу, капать
молоко в полуоткрытый рот умирающего. Его губы зашевелились, и он с усилием стал глотать.
Старшина тронул за плечо читавшего Псалтырь монаха, указал рукой на небо и сказал:
— Тенгри…
Потом он сжал ладонь в кулак и, вглядываясь в глаза монаха, добавил несколько непонятных слов. Старик прошептал едва слышно:
— Это он говорит… «Тенгри»… по-ихнему небо… Хочет, чтобы все люди были братья… Как пальцы на руке… И собирались, когда нужно, в
одну десницу… Я у них прожил три года с евангельской проповедью. И этот старик, ихний старшина… тоже, как другие, у меня крестился… А
колдуном по-старому остался… чтобы свои боги не разгневались.
Больной затих. Монах, отложив Псалтырь, наклонился к нему:
— Скажи мне, отче: кому весть о тебе подать, ежели я в Киев доберусь? Может, в обитель какую зайти?
Старик еле слышно прошептал, задыхаясь:
— В Киеве найди тысяцкого Дмитро.
Больной затих. Монах, отложив Псалтырь, наклонился к нему:
— Скажи мне, отче: кому весть о тебе подать, ежели я в Киев доберусь? Может, в обитель какую зайти?
Старик еле слышно прошептал, задыхаясь:
— В Киеве найди тысяцкого Дмитро… Скажи ему, что известный ему иеромонах Вениамин, тот, что последние годы «черных клобуков» и торков
просвещал, а теперь к смерти готовится от старческой немощи, — посылает воеводе Дмитру свое благословение на подвиг ратный, ибо бегут уже отсюда
на закат солнца все степняки перед врагом лютым, именуемым татарами, а воинам их несть числа… Но святою правдою и нашей крепостью мы, сыны
русские, их одолеем!
Пусть встанут крепко за землю родную, и силы небесные принесут нам победу!
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ
ПОСЛЕДНИЙ ЧАС КИЕВА
Глава 1
ТРЕВОГА В КИЕВЕ
Прошло горячее засушливое лето 1240 года, миновала золотая осень, и все это время мимо Киева тянулись длинной вереницей и всадники разных
кочевых племен Дикого поля, и пешие люди, и нагруженные телеги: «черные клобуки», половцы и другие степные обитатели уходили прочь из Дикого
поля; непрерывно на лодках и плотах переправлялись через Днепр и двигались дальше, мимо Киева, в надежде найти где-то там, за лесистыми
Карпатскими горами, спокойную трудовую жизнь.
Скрипели тяжелые возы, запряженные волами, медлительной поступью шагали двугорбые верблюды, навьюченные частями разобранных войлочных
шатров, пылили стада овец с неизменным козлом впереди и проносились табуны разношерстных коней. Вокруг них скакали завернутые в шкуры конюхи в
войлочных малахаях с длинными гибкими жердями, «укрюками», с петлей на конце. Они старались сбивать коней вместе в табуны, не давая им
разбрестись по привольной беспредельной Дикой степи.
С тревогой поднимались жители Киева на старые земляные валы, на широкие стены, опоясывавшие древнюю русскую столицу. Пристально
всматривались киевляне в голубые степные дали, где то и дело появлялись все новые и новые черные точки, по мере приближения превращавшиеся в
отряды степняков, и казалось, конца им не будет…
— Что же это творится в Диком поле? — вздыхали озабоченные киевляне. — Откуда, за какие грехи насылает господь бог на православных христиан
новые беды?
— Если половцы, и торки, и черные клобуки уходят со своих стародавних стоянок за лесистые Карпаты, на угорские равнины, то это — ой! — не к
добру! Зря степняки никогда не потянутся в чужедальнюю сторонку. Что же их гонит? Какая тревога?
— Значит, погнал кто-то, кто посильнее!
— А кто посильнее? Только татарин! Неужели и впрямь до нас доскачут страшные татары, мунгалы дикие, безжалостные, что пожгли и разграбили
Залесскую Русь?
В прибрежных уличках Подола нарастала тревога. Все умельцы оружейники, кузнецы, молотобойцы, все, умевшие ковать железо и выделывать из
него оружие, принялись за спешную работу. Со всего города приходили киевляне, и молодые и даже глубокие старики, давно забывшие о воинских
делах. Сходились в кружки, приносили с собой и точили мечи, заржавевшие копья и топоры. Все искали какого-нибудь оружия, скупали все, что могло
послужить защитой от жестоких врагов. Оказавшиеся в Киеве половцы и другие степняки бродили по Подолу и, почти не торгуясь, забирали все, что
еще оставалось в железных рядах.
— Неужто татарский Батыга-хан и взаправду доберется до нас? толковали киевляне. — Как мы его встретим? Он ведь только одного и ждет, чтоб
мы сдались без боя. Враги жалости не знают и всех, кто с ними борется, приканчивают.
— Разве им тесно стало в кипчакской степи?
— А где самый набольший половецкий хан Котян? Почему он ушел из степи и погнал всех своих конников к уграм?
— Если он так заторопился, значит, его теснил кто-то, кто посильней его и кто летит сюда, как буря.
— Чего пугаешь! Если зима будет теплая и Днепр не заледенеет, не остановится, то не перебраться татарам на нашу сторону. Тут мы их и
