арабскими буквами. Император стал переписывать латинскими буквами загадочное письмо, и тогда он его понял…
Глава 3
ПИСЬМО ДУДЫ ПРАВЕДНОГО
«Августейший великий император!
Тебе шлет привет и пожелания долгой жизни, благополучия, счастья и славы твой бывший лекарь, неизменно преданный доминиканец, исследователь
арабской магии и алхимии, которого прозвали «Дуда Праведный».
Я точно выполнил твою волю и неотлучно сопровождал твою воспитанницу, Марию Клармонте, из Вифлеема, по направлению к морю, надеясь посадить
юную девушку на указанный тобою корабль. Ночью в горах на наш караван напали арабские разбойники и всех путников потащили в свои становища. В
числе попавших в рабство оказались и мы с Марией. Знание арабской речи нас выручило. Я уверил разбойников, что я мусульманский знахарь, мудрец и
прорицатель, а Мария — это моя внучка, и что я из необходимости, находясь среди крестоносцев, притворялся, будто исповедую христианскую веру.
Успешно вылечивая арабских воинов, перевязывая и зашивая их раны, я не брал никакой платы, и они стали относиться ко мне с уважением, тоже
прозвав «Дуда Праведный». Затем нас продали в Багдад, где мы прожили несколько лет.
Теперь я должен сообщить тебе горестную весть. Приготовься к тяжелому удару. Твоя воспитанница, светлая, безгрешная Мария, тосковала по
тебе и медленно угасала, постоянно повторяя твое августейшее имя, пока ее слабые уста не прошептали его в последний раз. Она так исхудала, что
разрушение, обычно следующее за смертью, почти ее не коснулось, и несколько дней она лежала на носилках, которые я сплел из камыша своими
руками, обложенная цветами и ароматичными травами, будто только уснула, и я не решался предать ее земле.
В том домишке, где я жил, была каморка с окошком. Днем я его закрывал ставнями от беспокойных мух, а ночью в это окошко светила луна и
бросала печальные серебристые лучи на прекрасное лицо Марии… Каждую ночь проводил я в слезах, оплакивая раннюю кончину твоей воспитанницы,
которая до последнего дня верила, что настанет счастливое мгновенье, когда она приплывет на корабле в родную Сицилию и снова увидит тебя,
августейший император.
В день, когда халиф багдадский приказал мне отправиться, сопровождая его посольство, к татарскому хану, я нанял старика, и мы отнесли
останки безгрешной Марии на кладбище, расположенное на высоком берегу великой реки Евфрата. Там мы вырыли могилу под одинокой пальмой. Я
поставил узкую каменную плиту, вырезав на ней арабскую надпись «Мариам» с изображением пальмовой ветви.
После этого я мог спокойно отправляться в путь как лекарь и писарь арабского принца Абд ар-Рахмана, которого халиф багдадский отправил
послом к могущественному царю татарскому Бату-хану. С войском этого грозного полководца, состоя при арабском принце, я добрался до
Адриатического моря и близ города Спалато мне удалось спасти от жестокой смерти на острие кола доброго монаха, брата Иакова, и он. клятвенно
обещал доставить это письмо, мой августейший повелитель и покровитель, в твои всесильные руки.
Умоляю наградить его соответственно заслугам и твоей, всегда неизменной щедрости.
Мое будущее темно. Скажу только, что, пройдя с войском Бату-хана через столько поверженных и разоренных стран, я увидел ад, страшней
которого не придумает никто из смертных. Если бы монголы двинулись на римские и франкские земли, то горем и кровью залилась бы вселенная.
Кончая письмо, могу сообщить тебе весть, которая обрадует родной мне итальянский народ: грозный Бату-хан сегодня объявил арабскому принцу,
что он останавливает свой поход на запад и поворачивает войска обратно в свое становище в устье Итиля.
Я буду счастлив, если это письмо дойдет до твоего проницательного взора и я окажусь первым, сообщив радостную весть, что пожар войны,
надвигавшийся на мирную Италию, остановился у ее границ.
Я буду счастлив, если это письмо дойдет до твоего проницательного взора и я окажусь первым, сообщив радостную весть, что пожар войны,
надвигавшийся на мирную Италию, остановился у ее границ. Хотел бы я с посетить мою дорогую родину и записать на прочных листах все, что я увидел
и пережил в восточных странах, но будущее мое в руках всевышнего».
Император откинулся на спинку кресла. Его глаза блуждали, на лице были слезы. Камергер стоял неподвижно, ожидая распоряжений.
— Известия исключительной важности! Преданный мне человек доносит, что татары остановились и, несомненно, поворачивают обратно…
— О санта Мария! — воскликнул камергер и набожно перекрестился.
— Если это известие будет подтверждено донесением наместника Тригестума, то это значит, что грозный вал бушующего татарского моря докатился
до наших пределов и затем отхлынул обратно в свои дикие, варварские степи… Что остановило татар? Сейчас это неразрешимая загадка! Ведь они
могли с огнем и мечом пройти по всей Италии, Франции, Испании и водворить повсюду на целые тысячелетия свою власть, ввести языческую религию и
страшные законы свирепого Чингиз-хана… Этого гонца монаха я отблагодарю.
А монах лежал на ковре, на боку, подложив руку под лохматую голову, похрапывал и сопел… Император бережней сложил полученные листки и
спрятал их в перламутровок» шкатулку, которую достал из стола.
Затем он ударил палочкой в бронзовый щит и сказал вошедшему слуге арабу:
— Сказки кормчему фелуки, что я свой отъезд в Египет откладываю.
ЧАСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ
КОНЕЦ ПОХОДА
Глава 1
БЕСЕДА НА БЕРЕГУ ДУНАЯ
(Из «Путевой книги» Хаджи Рахима)
«Вскоре закончится моя путевая книга, с которой я никогда не расставался: ни днем, когда верхом на коне, я хранил ее в дорожной сумке, ни
ночью, когда я опускал на нее усталую голову, обнимая вместо подушки. Сейчас в книге осталось очень немного чистых листков. На них я запишу
сегодняшнюю беседа с моим когда-то бывшим учеником, а теперь повелителем многих покоренных им земель.
Повинуясь воле Бату-хана, все монгольское войско, оставив нетронутым Тригестум, повернуло обратно. Переправившись через Дунай у разрушенных
городов-близнецов Буды и Пешта и пройдя мадьярскую степь пушту, войско остановилось на отдых у границ Болгарии.
На этой зеленой равнине, удобной для коней, джихангир произвел смотр своим сильно поредевшим войскам, прибывавшим отовсюду, устроил
воинские игры в честь павших в боях, и здесь же завтра он объявит свою волю: куда дальше направится татарская орда.
Сегодня под вечер, выйдя из шатра, Саин-хан усадил меня рядом с собой на берегу стремительно текущей реки Дунай, в том месте, где она,
вырвавшись из скалистых тисков, делает поворот и затем спокойно направляется на восход солнца к морю.
С нами был только недавно вернувшийся хан Арапша, много важного рассказавший об Искендере Новгородском, его земле и войске.
На противоположном берегу расстилалась болгарская земля, плодородная равнина, покрытая лугами и небольшими рощами. Она была пустынна:
население, опасаясь татарских войск, ушло в глубь страны. Только два-три раза показывались вдали болгарские всадники с короткими копьями.
Обращаясь к Арапше, Бату-хан спросил:
— Может быть, и ты уже слышал споры: почему бы теперь по пути не раздавить еще маленькое Болгарское царство? Мы сильны, нам ничего не стоит
