копытами наших коней растоптать этот народ! Пусть так думают все, но вам двоим я могу доверить тайное: я не могу больше посылать в «заоблачное
воинство» своих багатуров! Мы скоро пойдет опять через земли урусов.
А вдруг Искендер Новгородский подстерегает нас там и ударит на мое сильно
ослабленное войско своими прославленными победой дружинами и отобьет у нас всю захваченную нами добычу и пленных? Нет! Мы не будем громить
болгар, не будем задерживаться! Скорее домой, в Кечи-Сарай! А ты, мой верный Арапша, поедешь обратно в Новгород к Искендеру.
Надеюсь, что это еще не поздно. Следи за ним, доноси мне обо всем.
Я повелеваю ему прибыть в Кечи-Сарай! Я сам хочу видеть его, говорить с ним. Ты много ценного мне рассказал о нем: это враг опасный,
сильный, умный…
Мы долго еще говорили в этот вечер с Бату-ханом. Он приказал мне на следующий день отправиться вперед с одним из его отрядов, чтобы
обрадовать Юлдуз-Хатун вестью о скором возвращении из похода ее повелителя.
Итак, приближается день, когда я перестану нанизывать концом тростинки слова повести о тех поразительных событиях, битвах, разгроме городов
и потоках крови и слез, невольным свидетелем которых сделала меня судьба.
Но я постараюсь вкратце сказать и о судьбе тех необычайных людей, с которыми мне пришлось расстаться.
С разрешения Бату-хана Иесун Нохой со своими «буйными» переправился через Дунай, чтобы присоединиться к войскам царя болгарского. Он повез
с собой румийскую царевну Дафни, которая терпеливо и мужественно следовала за ним в походе и чье искусство врачевания спасло жизнь Нохоя,
раненного в битве при взятии Кыюва.
Она же обещала ему помочь проникнуть в византийскую столицу.
Вместе с ними ушел и посол халифа Абд ар-Рахман, чье мужественное благородство спасло не одну жизнь от ненужной жестокости Бату-хана. Он
направился в Багдад, обратно к своему халифу, чтобы предостеречь его от того, что, подобно урагану, может нежданно обрушиться и на его цветущие
земли. Я рад, что предсказание, сделанное этому доблестному юноше гадалкой на берегу реки Итиль, о котором он часто вспоминал во время похода,
так и не сбылось.
Оставил нас также упрямый великий аталык Субудай-багатур, не примирившись с тем, что его воспитанник и ученик отказался дойти до
«последнего» моря.
Еще раньше покинул нас и Дуда Праведный, человек-загадка: несмотря на постоянное с ним общение и дружбу, я так и не знаю, кому он по-
настоящему служил и куда теперь направится.
Счастлив путник, который после долгих скитаний наконец видит вдали очертания заветной Мекки!»
Глава 2
КАК ЗАСВЕТИЛАСЬ ЗВЕЗДА ЮЛДУЗ-ХАТУН
(Из «Путевой книги» Хаджи Рахима)
«…Я должен написать о том нежданном и потрясающем, что я застал, когда вернулся в Кечи-Сарай. Пыль покрывала и платье, и мою бороду, и
моего терпеливого утомленного иноходца.
Переправившись на другой берег в большой лодке с двенадцатью гребцами, прикованными железной цепью к скамейкам, я омыл водой великого Итиля
мои руки и лицо и возблагодарил всемогущего и всеведущего, который сохранил меня невредимым в этом необычайном походе на «вечерние страны» и
дозволил снова увидеть молодую строящуюся столицу неукротимого и ненасытного в борьбе Бату-хана.
Вдали на холме показались причудливые очертания «Золотого домика», где ждала возвращения татарского владыки его верная спутница жизни,
преданная и кроткая Юлдуз-Хатун. Вдоль отлогого берега реки за время нашего отсутствия выросло много шалашей и домиков, слепленных из глины и
покрытых камышовыми крышами.
Вдали на холме показались причудливые очертания «Золотого домика», где ждала возвращения татарского владыки его верная спутница жизни,
преданная и кроткая Юлдуз-Хатун. Вдоль отлогого берега реки за время нашего отсутствия выросло много шалашей и домиков, слепленных из глины и
покрытых камышовыми крышами. В них поселились купцы и ремесленники, прибывшие из разных стран.
Повсюду брели утомленной походкой, часто в одних жалких отрепьях различные пленные, многие с железными оковами на босых ногах.
Медленно поднимался я по склону песчаного бугра, ведя в поводу моего коня. Хотя самое достойное место для доблестного человека — это седло
благородного коня, но я, дервиш, все же предпочитаю сидеть на ковре возле светильника и беседовать с мудрой книгой. Я радовался, чувствуя под
ногами твердую, ставшую мне уже родной, землю молодого города, и не предчувствовал той страшной беды, которая меня ожидала.
Два часовых, сидевших у ворот «золотого домика», играли в кости. Увидев меня, они вскочили и, побежав навстречу, поцеловали край моей
одежды. Покачивая головами, они то подымали вверх руки, то ударяли себя по липу:
— Горе! Горе! Для Саин-хана жгучее горе! Для всех нас большое горе!
— Скорей говорите, что случилось?
— Только ты нас не наказывай за то, что мы первые тебе сообщили «черную весть».
— Не бойтесь, говорите смело!
— Нашей доброй госпожи Юлдуз-Хатун больше нет!
Сказав это, часовые бросились к воротам, взяли в руки свои копья и встали по сторонам входа, неподвижно вытянувшись, как подобает воинам,
стоящим на страже.
— Абдулла! Садык! Быстрей сюда! — крикнул один.
Ворота открылись. Оттуда выбежали слуги, приняли моего коня, а я, растерянный, не понимая, что случилось и почему, вошел внутрь дома,
поднимаясь по лестнице скорби…»
***
Белый гроб из гладко оструганных досок. В нем на цветных шелковых подушках лежит она. Легкая узорчатая шелковая одежда.
Узкие маленькие руки сложены на груди. В одной руке несколько свежих цветов. Я боюсь поднять глаза, чтобы взглянуть на знакомое, такое
дорогое мне лицо. Столько лет безнадежно любил я ее, увидев впервые девочкой, когда она мне приносила молоко и лепешки.
Никогда я не проговорился ей о моей беспредельной любви, даже ничем не показав вида, что она для меня жизнь, вся радость жизни, весь смысл
моей жизни.
По другую сторону гроба на ковре сидит завернутая в узорчатую белую «шаль скорби» китаянка И Ля-хэ. Когда-то она потеряла мужа и всех своих
детей… Теперь она лишилась последней своей привязанности. Она сидит, как неживая, напоминая китайского идола, опустив глаза на свои руки,
которые перебирают темно-красные гранатовые четки. Не сказав мне ни слова привета, она тихо шепчет:
— Гроб собственноручно сделал наш мудрый друг строитель дворцов Ли Тун-по. Он приехал недавно, за два дня до гибели нашего дорогого
жаворонка. Юлдуз-Хатун внимательно и жадно слушала его рассказы о походе. Ее мало обрадовали привезенные им подарки, присланные самим Бату-
ханом. Из них она мне сейчас же отдала эти гранатовые четки, точно предчувствуя, что эти камни, похожие на капли крови, будут всегда мне
напоминать о моем горе. Она была особенно потрясена, когда неосторожный Ли Тун-по рассказал о гибели вместе с ханом Пайдаром ее названого брата
Мусука.
Она была особенно потрясена, когда неосторожный Ли Тун-по рассказал о гибели вместе с ханом Пайдаром ее названого брата
Мусука. «Где он похоронен?» — спросила она, ставши бледной, как снег. «Тело его сожжено на костре вместе с телами хана Пайдара и других павших
воинов, — ответил Ли Тун-по. — Все наше преславное войско трижды объехало костер и спело погибшим багатурам боевые песни почета и скорби».
После этого рассказа Юлдуз-Хатун точно окаменела. Она все время и днем и вечером безмолвно сидела в углу комнаты и часто тихо плакала.
