отшибем.
— А если задует сиверко и река станет? Тогда мунгалы вмиг перекинутся на нашу сторону и разольются по всему Киеву, как река в половодье.
Заглянут во все наши дома и все, даже подвалы, оберут.
— Как мунгалы разольются? А мы сложа руки станем смотреть на них без отпора?
— И уйти-то нам тогда будет некуда.
— А мы и не собираемся уходить! На своей земле и жить умирать надо.
В этот страшный год погода долго стояла осенняя. По Днепру, откуда-то сверху, из-под Смоленщины, приплывали последние плоты и приставали к
левому, степному, берегу. Оттуда на ладьях плотовщики переправлялись в город, шли по торговым рядам, предлагая связками беличьи, лисьи и заячьи
шкурки, висевшие у них у пояса. Раньше такие шкурки тут же бы расхватали, а теперь никто их не брал.
— Ну что нам шкурки? Свою бы шкуру сберечь!
— Эх, рано панихиду запели, — отвечал один плотовщик. Татар, что ли, испугались? Мы их под Переяславлем видели и гоняли.
Храбры они, когда впятером бросаются на одного. Если дружно встретить татар и всем встать стеной на защиту Киева, то им с вами никак не
совладать.
Крайне встревоженные люди расходились по домам.
Глава 2
В КНЯЖЕСКИХ ХОРОМАХ
В стольном городе Киеве в «детинце» (крепости) у ворот княжеских палат стоял рослый дружинник в остроконечном шеломце. Он перегородил
копьем вход во двор, отталкивая упрямо ломившегося туда высокого тощего монаха. Тот в гневе стучал посохом:
— Да пусти ты меня, непонятливый?
— Сказано тебе: великий князь строго приказал никого к нему на княжий двор не впускать, ни конного, ни пешего.
— А про духовный сан, про священнослужителей так уж князь ничего не сказал?
— Ни калику перехожего, ни монаха длинноризца — все одно не пущу!
— Пойми, чадо мое, что я пришел издалека, с низовьев Днепра, близ моря, еще подалее порогов. И я видел, какая там у степняков замятня, —
все плавятся через Днепр. И еще видел другое, многое и страшное, о чем князю поведать должен. А ты, гордыней обуян, стоишь передо мной, истукан
каменный.
— Не пущу! — упрямо отвечал дружинник. — Князь Данила делом занят: куда-то спешно снаряжается и дружину с собой берет.
— Я, сынок, должен беспременно его увидеть. Ведь грамотку я принес от отца Вениамина, бывшего духовника тысяцкого воеводы Дмитрия.
— Говорю: лучше отойди от греха! — резко ответил дружинник. Все одно не пущу!
В это время к воротам подлетел взмыленный могучий конь и остановился, удержанный сильной рукой всадника.
За ним, гремя ратными доспехами,
примчался еще десяток конных воинов. — Здоров буди, воевода Дмитро! — приветствовал всадника стоявший у ворот дружинник.
— Спасибо, Степан! — зычным голосом ответил воевода. — Князь Данила дома?
— Князь в гриднице, спешно снаряжается в путь-дорогу. Сейчас я тебе открою ворота.
— Снаряжается в дорогу? — удивился приехавший. — Верно, в поход?
— Князь сам тебе скажет, а нам неведомо.
Всадник соскочил с коня и увидел перед собой тощего монаха.
Тот, загородив дорогу, кланялся в пояс:
— Позволь слово молвить.
— Ты с каким челобитьем, святой отче, кто тебе надобен?
— Ежели князю Даниле недосуг перед дорогой, то я и за тебя вознесу молитвы к господу, если ты меня выслушаешь.
— Говори, только поскорее, а то и мне недосуг. — Я прибыл издалеча, из Царьграда, а перед тем был еще во святом граде Иерусалиме. Через
низовья Днепра я плыл на ладье, и в месте незнаемом увидел, как степняки принесли на берег умиравшего иеромонаха Вениамина.
— Отец Вениамин? Не тот ли, которого я знал?
— Истину рек: он самый. Принесли его мирные кочевники, чада его духовные, святое крещение принявшие. Отец Вениамин их крестил.
— А со степняками приднепровскими ты говорил? Что они замышляют? Супротив нас или с нами?
— Об этом я и хочу речь повести. Степняки сами у нас же подмоги просят. Говорят, что уже видели татарские разъезды по другую сторону
Днепра. Подъезжали, сказывают, конники, страшные, лохматые, захватили несколько рыбарей и с ними назад в степь умчались. Степняки днепровские
теперь стали наши дружки, и они нас молят: «Ты, говорят, спроси Киевского князя, как нам быть: держаться ли своих заповедных мест или уходить
дальше, к уграм?
Будет ли Киев рубиться против татар, или киевляне, покинув город, укроются в лесных Карпатах?»
Тысяцкий в гневе воскликнул:
— Так я и знал, что здесь уже беды натворили! Нет твердой руки! Все князья меняются! Разве можно нынче покинуть Киев? Этакую твердыню! Идем
к князю, отче. Как звать-то тебя?
— Мефодием звать. Иеромонах Мефодий, родом я из Переяславля-Залесского.
— А отец Вениамин тоже с тобою прибыл?
— Нет, преславный воевода! Отдал он господу свою праведную душу на берету Днепра, и там же я схоронил его иссохшее бренное тело. Сам он,
умирая, просил меня об этом. Оттого я и задержался.
Приехал сюда я на клячонке, ее мне дал окрещенный старшина степняков вместе с требником отца Вениамина. А святое евангелие его заветное
старшина просил оставить в память их первоучителя.
— Упокой, господи, душу праведника, отца Вениамина в селениях райских! — сказал воевода и перекрестился.
— А ты пойди к настоятелю Десятинной церкви и скажи, что я прислал тебя, воевода Дмитро. И настоятель тебя там пристроит.
Ворота уже были открыты. Передав дружиннику поводья своего рослого коня, тысяцкий пошел вперед.
Тысяцкий Дмитро поднялся по запорошенным снегом ступеням в просторные сени, где сидели несколько дружинников. Увидев своего воеводу, они
вскочили и выпрямились.
Разглаживая длинные свесившиеся усы, гордый, суровый, вошел тысяцкий в гридницу.
Знакомый покой — просторный, с дубовыми скамьями вдоль
стен. Против двери, у задней стены, длинный стол на точеных ножках, покрытый бархатной скатертью. Как будто все по-прежнему…
Повернувшись к переднему углу, Дмитро перекрестился на образа в серебряных окладах. Три золоченые лампадки на цепочках спускались с
потолка, и в них тихо мерцали неугасимые огоньки, зажженные еще ранней весной в «страстную седмицу». Несколько поставцов раньше были уставлены
драгоценными блюдами, кубками, чарками, ковшами серебряными и золотыми, — многие из них передавались из рода в род, захваченные в походах.
Сейчас большая часть драгоценностей была убрана.
По стенам всегда было развешано охотничье и боевое оружие. И про него много можно было рассказать: когда и в каких боях и у каких степных
удальцов оно было отбито. Почему же теперь и его нет?
В гридницу стали входить призванные князем бояре и именитые люди киевские, — степенные, в дорогих кафтанах, по зимнему времени подбитых
мехом. Крестись на образа, поглаживая бороды, они кланялись тысяцкому, садились на скамьи вдоль стен и тихо переговаривались.
Из внутренних покоев вышел молодой слуга в синем кафтане, обшитом на рукавах и воротнике красной каймой. Он подошел к тысяцкому и
прошептал:
— Князь сейчас в большой заботе. Повелел сказать, что выйти не может!
— Мне с тобой некогда толковать. Беги сейчас же обратно к князю и скажи, что тысяцкий Дмитро с передовых валов на Диком поле прискакал в
спешке и должен с князем неотложно совет держать!
— Никак не удастся! Князь нынче в сердцах: крепко приказал его больше не тревожить.
— А ты меня не растревожь! — прохрипел Дмитро. — Беги сейчас же и поясни князю, что я жду его и не уйду отсюда! — И он с такой силой
