— Словом, дошли мы, ввязались в бой, а получается, что влезли в дерьмо. — Неделин засопел, допил, облизал усы и с хрустом смял жестянку в руке. — «Наливняки» [30] в колонне свечками горят, а из всей нашей роты вышли только я да сержант Краев.
Ему бы дембельский альбом рисовать да «чижиков» [31] на кухне воспитывать, а он здесь, под пулями… Характер. У нас во взводе семеро с «брюшнячком», [32] так он в «боевые» [33] и напросился. За себя, говорит, и за того парня…
— Значит, как свечки горят? И душманов как собак нерезаных? — переспросил угрюмо Песцов и опять уставился в карту. — Надо уходить. Иначе сдохнем не за грош.
Опять где-то там начиналась большая политика. Шум и гам для мировой прессы, охмурёж для прогрессивного человечества, дипломатические игры краплёными картами. Не случаен и будущий визит в Афган Самого, и невиданная активность моджахедов, и вошканье ХАДа, Царандоя, [34] клоунов-сарбозов. [35] Всё продано и куплено, всё поставлено с ног на голову. А в результате гибнут люди. Русские парни, не приученные мухлевать. Парни, которых в этой игре держат за дураков…
— Вот я и говорю, валить надо, — мрачно согласился Неделин, покусал губу и повел крепким, с траурной каймой ногтем по просторам карты. — Можно вот так, так и так…
— Не, брат, так не получается, — усмехнулся Песцов. — Нам туда нельзя, мы там шуманули немножко. Хорошо ещё, если за нами не идут… Мыслю выдвигаться вот так, вот этим маршрутом… Ну что, Ваня, тронулись?
Тронулись. Однако уехали недалеко. Прямо в лоб барбухайке из-за крутого поворота ударила свинцовая струя. Страшно зашипел белёсый пар, выходя из пробитого радиатора, и молча, не издав ни стона, умер в водительском кресле Иван Наливайко.
— Суки!
Инстинкт бросил Песцова вниз, под приборную доску, заставил с силой припечатать правой рукой тормоз, а левой, задыхаясь от бешеной боли в ране, вцепиться в руль. Так, что барбухайка завизжала колодками и пошла юзом, чиркнула по скале и встала, окутанная паром.
Семён вылетел из будки, бросил до упора вниз переводчик огня, [36] дёрнул резко клацнувший затвор и выпустил длинную очередь навстречу супостату.
— Гады!..
А подсознание с убийственным спокойствием, с какой-то философской изощрённостью анализировало обстановку. Казалось, оно существовало само по себе, вне времени и вне пространства. Да, влипли крепко. По левую руку скалы, справа обрыв, спереди и сзади стрельба на поражение. И рядом набитая боеприпасами барбухайка. Один выстрел из РПГ, и всё живое мелкими фракциями вознесётся к Аллаху. Или даже без выстрела: вон в кузове уже дымятся, начинают разгораться тюки. Ещё немного и…
— За мной! — вихрем метнулся к краю обрыва Песцов, глянул, яростно заорал: — Вниз, уходите вниз! Я прикрою…
Действительно, склон был не такой уж и отвесный, поросший кое-где карагачом, и при счастливом стечении обстоятельств у кого-то имелся шанс выжить. Ну а уж дальше ноги в руки и вперёд: через шуструю и мелкую горную речку, в заросли, в кусты, в зелёную зону… Не напороться бы только на растяжку, мину-«лягушку» или на местных духов. Не попасть бы только из огня да в полымя…
Дважды повторять Песцову не пришлось. Воинство дружно посыпалось вниз, на дороге рядом со старлеем остались только Неделин и сержант Краев. Они стояли не прячась и стреляли, стреляли, стараясь не подпустить нападающих к краю, — если подойдут, то хана, как есть забросают спускающихся гранатами.
И вот уже замолчал Неделин, рухнул, вытянулся в пыли, пуля попала ему точно в глаз…
«Чёрт», — глянул Песцов на трассёры, летящие к душманам, [37] вытащил из «лифчика» [38] полный магазин, начал было перезаряжать АКС… и в этот миг за спиной полыхнуло — взорвалась барбухайка, вознося мёртвых воинов в рай.
Страшная сила подхватила Песцова и упруго толкнула его в пропасть. Крича от боли в руке, цепляясь за камни и кусты, он заскользил вниз, ободрал в кровь пальцы и с удивлением понял, что ещё жив. Ноги, повинуясь инстинкту, понесли его по берегу речки, а сверху, разрываясь фонтанами осколков, уже летела ребристая смерть — эргэшки. [39] От пронзительной боли в бедре Семён вдруг споткнулся, сбавил ход, зарычал и приготовился падать, но чьи-то сильные руки подхватили его и поволокли дальше.
— Ходу, старлей, ходу, хрен им, не возьмут.
Это был сержант Краев — страшный, весь в крови, потерявший блатную кепку, но зато — на своих двоих.
— Наших видел? — оглушительно, не слыша собственного голоса, проорал ему в ухо Песцов.
— Не-а, — мотнул кровавым чубом Краев, и тут они увидели Шестакова.
В глазах ефрейтора отражалось небо.
Сержант приложил к его шее руку, бережно закрыл убитому глаза и, не давая Песцову опуститься на землю, поволок его дальше: под защиту лесистого склона, в заросли карагача, через звенящую речку, под сень тополей. На окраину большого, утопающего в зелени кишлака. Здесь Песцов, переживая за свой новый комбез, распорол штаны, осмотрел рану, выругался:
— Фигня, сквозная, а как саднит… — Скрежеща зубами, перевязал, опять отшвырнул мысль о промедоле, посмотрел с кривой ухмылкой на Краева. — Ты, сержант, родом-то откуда? Я из Сибири…
— А я из колыбели трех революций. — Краев снял с пояса флягу, взвесил на руке, протянул Песцову. — Вот вернусь домой, рвану через дорогу в пельменную и возьму двойную с перцем и с сыром… Нет, пожалуй, тройную. И салат из огурцов. Водочки ещё, конечно, граммов двести пятьдесят. Ну а потом — по бабам…
— Да, пельменей бы хорошо… жареных… — Сдерживая себя, Песцов экономно отпил, облизал губы, возвратил флягу Краеву. — А потом, ясный перец, по бабам.
Только сейчас он сообразил, что с сержантом они почти одногодки, — тому было явно за двадцать. И Семён не удержался, спросил:
— Что же это ты, Краев, не со своим-то призывом?..
— А потому, что мудак, — усмехнулся тот, отпил и стал устраивать на ремень опустевшую флягу. — Мало что гражданин, так ещё и студент. Теперь уже небось вечный…
Передыхать-то они передыхали, курили, перебрасывались на ничего не значащие темы, но понимали со всей отчётливостью — скоро станет не до разговоров. Воды нема, патроны на исходе, а главное, душманы на хвосте. И уж они добычи не упустят. Пойдут по следу, пересчитают мёртвых, вынюхают кровь, дадут знать своим. Выследят, наступят на пятки, доберутся до горла.
— Ну-кася… — Песцов в который раз вытащил карту, глянул и скривился сильней, чем от боли. — Ну и влипли. Кишлаки аж на сорок вёрст сплошной цепью. А дальше первого нам не уйти, с моей-то ногой… Какие мысли будут, сержант?
— Нормальные герои всегда идут в обход, — пожал плечами Краев. — А хорошая мысля приходит опосля. Может, нам с духов взять пример и под землю уйти? Пусть ищут хоть с собаками, всяко хуже не будет. Да и водички попьём…
— А что, это мысль, в кяризы [40] забуриться, — сразу встрепенулся Песцов, и глаза его засветились надеждой. — Надеюсь, наши здесь ещё не поработали.
— Да не, вон какие джунгли, [41] — сплюнул в сторону кишлака сержант, отвернулся отлить и непроизвольно пригнулся, с яростью прошептав: — Идут, суки, мать их… Эх, «Утес» [42] бы сюда.
— Надеюсь, наши здесь ещё не поработали.
— Да не, вон какие джунгли, [41] — сплюнул в сторону кишлака сержант, отвернулся отлить и непроизвольно пригнулся, с яростью прошептав: — Идут, суки, мать их… Эх, «Утес» [42] бы сюда.
