Рубен, спасибо ему, не стал впадать в дурацкие сантименты, ахать, охать и выпытывать, куда, зачем и что такое случилось. И в приторных благодарностях рассыпаться не стал… Только взял Краева за плечо, и рука оказалась до того тяжёлой, а пожатие — до того неожиданно крепким, что у Краева шевельнулись смутные воспоминания, почему-то о сложной, осмысленной, но непонятной татуировке, но в это время Рубен спросил:
— Когда уезжаешь, сирели?
— Думаю, послезавтра. Съезжу на кладбище, с матерью попрощаюсь… подкуплю кое-чего…
Повернулся и, забыв про Томкины вкусности, ушёл к себе (пока ещё…), хотел, раз уж дал себе зарок, явить железную стойкость и выродить страничку-другую про непутёвого физика… всё же плюнул и поставил «Терминатора».
Съезжу на кладбище, с матерью попрощаюсь… подкуплю кое-чего…
Повернулся и, забыв про Томкины вкусности, ушёл к себе (пока ещё…), хотел, раз уж дал себе зарок, явить железную стойкость и выродить страничку-другую про непутёвого физика… всё же плюнул и поставил «Терминатора». Второго, где судный день. Его Краев мог смотреть снова и снова без счёту, как, говорят, мальчишки перед войной смотрели «Чапаева». А что, шедевр есть шедевр. И идея, и сюжет, и воплощение… А Шварценеггер один чего стоит! Чудо как хорош — брутален и обаятелен до невозможности. Воплощение американской мечты, супермен, создавший сам себя. Такой на губернаторстве не остановится, чует сердце, сделают ради него в американской конституции оговорку…
Валялся бы вот так и валялся на родной тахте, под стареньким пледом (этому пледу Краев приготовил в новой сумке самое почётное место), но досмотреть фильм до кульминации ему не дали. Израненный Шварц только-только выехал на транспортёре, чтобы низвергнуть противника в кипящую сталь, когда в дверь постучали.
Пришёл Рубен, задумчивый и очень сосредоточенный.
— Слушай, Олег, — начал он непонятно и явно издалека, — что ты знаешь о флейтах?
«Ну вот, блин, нашёл тему. Тут цивилизация на ладан дышит, и лично я, кстати, тоже, а он мне о дудках…»
Впрочем, флейты Рубену понадобились уж точно не ради кроссворда. Ехидная память тотчас подсунула Краеву жизнерадостную перуанскую легенду о муже, который сделал флейту из берцовой кости безвременно умершей жены. Носил её повсюду с собой, и печальные песни напоминали ему плач и голос возлюбленной…
— Гаммельнский крысолов, — нахмурился Краев. — Древнегреческий Марсий. Очень честно у них там музыкальные конкурсы проводились… [102] Потом китайская тематика… от секса до боевых искусств и религии. Ещё у Маяковского… ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб… А тебе вообще-то на что?
Рубен опустился на краешек приветливо заскрипевшей тахты.
— Погоди… Есть одно древнее предание. О Флейте Неба… Тот, кто владел ею — не просто обладал, но умел играть, — был подобен Богу. Доброму, если играл песню Жизни, и злому, если мелодию Смерти… Помнишь про знаменитые иерихонские трубы? Так вот, по сравнению с Флейтой Неба это сущая ерунда…
Краев перевёл «паузу» на экране в полный и окончательный «стоп» и заинтересованно приподнялся на локте. Неожиданный (Рубен никогда прежде не обнаруживал помешательства на мистике и оккультизме) разговор обещал стать занятным уже потому, что Суреныч отнюдь не пытался произвести на Краева впечатление, говорил буднично и спокойно, без лихорадочного блеска в глазах и эпатирующих намёков на тайные истины.
— Прошли века, — продолжал он, — и посвящённых в искусство игры на Флейте не стало, а саму её разделили на части — головку-свисток и трубку-гриф с отверстиями. И было это очень, очень давно, еще до основания царства Урарту. [103] А теперь, Олег, прошу тебя, слушай очень внимательно… — Под взглядом Рубена Краев вообще выключил остановленный проигрыватель, словно тот мог подслушать. — Знаешь, мой аширет [104] считался древним ещё во времена Иисуса Христа. Все мои предки были могущественные нахарары… [105]
Краев мимолётно вспомнил старинную пренебрежительную шутку, дескать, на Кавказе что ни мужчина, то «князь», но лишь мимолётно: слова Рубена почему-то вызывали нерушимое желание верить услышанному.
— Поэтому не удивляйся, узнав, что мой дед, умирая, завещал мне вот это… — Рубен вытащил свёрток, бережно раскрыл на столе.
— Поэтому не удивляйся, узнав, что мой дед, умирая, завещал мне вот это… — Рубен вытащил свёрток, бережно раскрыл на столе. — То, что хранили мои предки в течение веков и веков.
Краев рывком сел. На выцветшей, истёртой многоцветной материи лежало нечто, напоминавшее гильзу. Причудливо деформированную, от патрона под крупнокалиберный пулемёт. На гильзе имелась тонкая прорезь, а кругом — мельчайшие треугольные письмена, они шли, закручиваясь в сложный узор, показавшийся Краеву странно знакомым. Казалось, писали спицей, надавливая на мягкое тесто.
— Смотри…
Рубен прикрыл руками гильзу от света, и Краев понял, что она светилась сама. Едва заметно, но не зеленоватым послесвечением старого будильника, а… как далёкая радуга в туче после проливного дождя…
— Ух ты, вещь! — восхитился он и взглянул на Рубена. — И шо це таке?
Он уже примерно понял, «шо це таке», но хотел услышать подтверждение непосредственно от Рубена.
— Ты всё понял правильно, сирели, — буднично кивнул тот. — Давно позабыты мелодии Жизни и Смерти, да и Флейты Неба, собственно, нет, но её части ещё хранят свои магические свойства. Если подуть в свисток, тебя услышит удача. И, очень даже может быть, придёт к тебе… Бери, Олег, он теперь твой.
— Погоди. — Краеву до смерти хотелось взять свисток в руки, погладить его, примериться и осторожно подуть, но что-то мешало. — Послушай, Рубен… Я серьёзно, это ж не шутки… Сам говоришь, предки… века и века… а я кто?
Рубен улыбнулся. Какой-то тысячелетней улыбкой, грустно и понимающе.
— Ты же знаешь, — сказал он, — столь могущественные предметы приходят к нам и уходят по собственной воле, но никак не по нашей. Если мне захотелось тебе его передать, значит, это он сам мне подсказал. Может, ты ему нужней, а может, просто достойней. Бери.
— А сам-то ты? Без удачи? — вырвалось у Краева. — Очень нравится работать маляром?
Рубен опять улыбнулся. На сей раз как-то очень по-детски.
— Нет, не нравится. Но по сравнению с тем, что могло постигнуть меня… и в особенности Тамару и Мишу… К тому же ты просто не знаешь, что там написано. — Он кивнул на свисток. — Это урартская клинопись, сделана уже после того, как Флейты не стало. Примерный перевод таков… — Рубен прикрыл глаза, в речи прорезался армянский акцент: — «Здесь покоряющая длань и мудрость Сардури: «Сапожник, хоть и пребывая на троне, всегда без сапог»».
— Как-как? — Краев сразу вспомнил Панафидина. — Сапожник без сапог, говоришь?
— Это не я сказал, это изрёк мой предок, мудрейший Сардури, — пожал плечами Рубен. — А уж он-то знал, что говорил, ибо был Посвящённый в Истину. Маг ничего не может сделать для себя, если он истинно маг… Конечно, есть исключения, но они подтверждают правило… А теперь… — он помолчал, вздохнул, — попрощаемся, сирели. Проводить тебя не смогу, работаю в ночь — там «Лексус» подогнали, кто-то бедолагу всего неприличными словами исцарапал, хозяин в истерике…
