И вот я, с подбитыми глазами и с засохшей коркой крови на брюках, захожу в контору и говорю всем ПРИВЕТ. ПРИВЕТ! Посмотрите на меня, ПРИВЕТ! Я — полный ДЗЕН. Это — КРОВЬ. Это — НИЧТО. Привет. Ничто не имеет значения, и чувствовать себя ПРОСВЕТЛЕННЫМ — это так КЛЕВО.
Вздох.
Взгляд.
Там за окном. Птица.
Начальник спрашивает, моя ли это кровь.
Птица летит по ветру. Я сочиняю в уме крошку?хайку.
Лишившись гнезда,
Птица весь мир обретет.
Жить ради жизни.
Я проверяю на пальцах: пять слогов, семь, снова пять.
Ах, кровь, моя ли?
Ага, отвечаю я. Отчасти.
Ответ неправильный.
* * *
Какая, в конце концов, разница. У меня две пары черных брюк, шесть белых рубашек и шесть смен нижнего белья. Необходимый минимум. Я хожу в бойцовский клуб. Чего тут необычного.
— Отправляйся домой, — говорит начальник. — Переоденься.
Я начал задумываться над тем, не являются ли Тайлер и Марла на самом деле одним и тем же лицом. Если не считать того, что они трахаются каждую ночь в комнате Тайлера.
Трахаются.
Трахаются.
Трахаются.
Тайлер и Марла никогда не находятся в одной и той же комнате. Я никогда не видел их вместе.
Ну и что, вы никогда не видели вместе меня и За За Габор, но это ведь не означает, что мы — одно и то же лицо. Просто Тайлер никогда не выходит из комнаты, когда у него в гостях Марла.
Чтобы я мог постирать брюки, Тайлер должен научить меня варить мыло.
Просто Тайлер никогда не выходит из комнаты, когда у него в гостях Марла.
Чтобы я мог постирать брюки, Тайлер должен научить меня варить мыло. Тайлер где?то наверху, а на кухне пахнет гвоздикой и паленым волосом. Марла сидит за кухонным столом, прижигает длинной ароматизированной сигаретой себе запястье и называет себя подтиркой для зада.
— Я принимаю свое болезненное гнойное состояние как данность, — говорит Марла, обращаясь к огоньку сигареты.
Марла вкручивает сигарету в белую мякоть своей руки:
— Гори, ведьма, гори!
Тайлер наверху, у меня в комнате, скалится в мое зеркало, изучая свои зубы. Он говорит мне, что устроился на временную работу официантом на банкетах.
— В отеле «Прессман», если есть свободное время по вечерам, — говорит Тайлер. — Такая работа способствует развитию чувства классовой ненависти.
Ладно, говорю я, мне плевать.
— Бабочку выдает администрация, — добавляет Тайлер. — От тебя потребуются только черные брюки и белая рубашка.
Мыло, Тайлер, говорю я. Нам нужно мыло. Я должен постирать брюки.
Я держу ногу Тайлера, пока он делает двести приседаний на одной ноге.
— Чтобы сделать мыло нам потребуется высококачественный жир, — говорит Тайлер.
Тайлер — кладезь ценной информации.
За исключением того времени, когда они трахаются, Марла и Тайлер никогда не находятся в одной комнате вместе. Когда Тайлер со мной, Марла избегает его. Мне это знакомо. Точно так же вели себя друг с другом мои родители перед тем, как мой отец собрался открыть филиал семьи в другом городе.
Мой отец всегда говорил:
— Женись, прежде чем секс тебе надоест, иначе вообще никогда не женишься.
Моя мать всегда говорила:
— Никогда не покупай вещей с пластмассовой молнией.
За всю свою жизнь мои родители ни разу не сказали чего?то такого, что хочется вышить шелком на своей подушке.
Тайлер сделал сто девяносто восемь приседаний. Сто девяносто девять. Двести.
На нем тренировочные шорты и что?то вроде халата для ванной из рифленой резины.
— Сделай так, чтобы Марла свалила из дома, — говорит Тайлер. — Пошли ее в магазин за банкой щелочи. Только пусть купит щелочь в хлопьях. Ни в коем случае не кристаллическую. В общем, как?нибудь избавься от нее.
Мне шесть лет, и я работаю курьером: доставляю сообщения от отца матери и наоборот. Мои родители не разговаривают друг с другом. Я ненавидел это, когда мне было шесть лет. Я ненавижу это и сейчас.
Тайлер начинает делать «ножницы», а я спускаюсь вниз, говорю Марле про щелочь в хлопьях и даю ей десять долларов и проездной на автобус. Марла по?прежнему сидит за столом и курит сигарету, которая пахнет гвоздикой. Я вынимаю сигарету у нее из пальцев. Нежно и спокойно. Затем посудной тряпкой я стираю ржавые пятна на руке Марлы там, где пузыри от ожогов начали кровоточить. Затем я вдеваю поочередно ее ступни в туфли на высоком каблуке.
Марла смотрит, как я изображаю принца из «Золушки», и говорит:
— Я решилась зайти. Думала, дома никого нет, а дверь у тебя все равно не запирается.
Я молчу в ответ.
— Знаешь, — говорит Марла, — презерватив — это хрустальный башмачок нашего поколения. Надеваешь его при встрече с незнакомцем, танцуешь до утра, а затем выбрасываешь в мусор. В смысле, презерватив, а не незнакомца.
Я не разговариваю с Марлой. Она может чесать языком в группах поддержки и с Тайлером, но со мной подружиться ей не удастся.
— Я прождала тебя здесь все утро.
Пепел ли ветер
Принес или снежинки ?
Камню нет дела.
Марла встает из?за кухонного стола. На ней голубое платье с короткими рукавами из какого?то блестящего материала.
На ней голубое платье с короткими рукавами из какого?то блестящего материала. Марла задирает подол, так что я вижу швы на изнанке платья. На Марле нет нижнего белья. Она подмигивает мне.
— Я хотела показать тебе мое новое платье, — говорит Марла. — Это свадебное платье ручной работы. Тебе нравится? Я купила его у старьевщика за один доллар. Представляешь, кто?то сидел и делал все эти крошечные стежки, чтобы сшить это дрянное, дурацкое платье, — говорит Марла.
Подол платья с одной стороны длиннее, чем с другой, а пояс сполз Марле на самые бедра.
Прежде чем уйти в магазин, Марла поднимает еще раз подол кончиками пальцев и кружится вокруг меня и кухонного стола, виляя голыми ягодицами. Она никак не может понять, говорит Марла, почему это люди с такой легкостью выбрасывают то, от чего они были буквально без ума ночь назад. Рождественская елка, к примеру. Миг назад она была в центре всеобщего внимания. И вот, вместе с сотнями таких же елок, лежит никому не нужная в кювете вдоль шоссе, блестя фольгой, золотой и серебряной. Смотришь на эти елки и думаешь то ли о жертвах дорожно?транспортного происшествия, то ли о жертвах сексуального маньяка, который бросает их связанными черной изолентой и с нижним бельем, вывернутым наизнанку.
Как я хочу, чтобы она, наконец, свалила.
— Я была в Центре бродячих животных и подумала об этом, — говорит Марла. — Там все эти звери, все эти песики и кошечки, которых хозяева любили, а потом выбросили на улицу, из кожи вон лезут, чтобы ты обратил на них внимание, потому что через три дня им впрыснут смертельную дозу фенобарбитала натрия, а затем сожгут в крематории для домашних животных. Такой вот Освенцим для некогда любимых. И даже если кто?то любит тебя до такой степени, что однажды спас тебе жизнь, то тебя, как минимум, уж точно стерилизуют.
Марла смотрит на меня так, словно это я ее трахаю:
— Но ведь последнее слово всегда остается за тобой?
Марла идет к двери, напевая тему из этого дурацкого «Списка Шиндлера».
Я провожаю ее взглядом.
После ухода Марлы на две секунды воцаряется молчание.
Я оборачиваюсь. У меня за спиной стоит Тайлер.
Тайлер спрашивает:
— Ну что, избавился от нее?
Он всегда появляется беззвучно, этот Тайлер.
— Для начала, — Тайлер распахивает холодильник и начинает рыться в нем, — для начала надо вытопить сало.
