Все захохотали. Уж больно заразительной оказалась веселость, звучавшая в рассказе Афанасьева. Не смеялся один Владимир Ильич, который усмотрел в словах Жени попрание своих партийных принципов. Он неодобрительно сморщил лоб и проговорил:
— Всё шутите, товарищ Афанасьев, всё шутите. А вот мне было не до шуток. Впрочем, у вас были еще те шутки. Известно ли вам, каким манером вы исчезли с каравелл Колумба и, судя по всему, провалились в другой временной пласт, как это мне уже объяснили товарищи? (Женя насторожился.) Неизвестно? Нет? Так я вам, батенька, расскажу, гм-гм. Накануне прибытия в Новый Свет вы напились со штурманом де ла Росой, маргинальным типом и вообще пьяницей. Шлялись по палубе и под конец поссорились с одним из членов команды и случайно уронили его за борт. Знаете, кто это был? А это был не кто иной, как Висенте Пинсон, первый помощник товарища Колумба на «Санта-Марии»! Благодаря вашему пьяному усердию товарищ Пинсон так и не открыл устье Амазонки и Ориноко, атлантическое побережье Бразилии и вообще половину Южноамериканского континента! Он так и не стал адмиралом Испании, а всё потому, что в невменяемом состоянии наткнулся на вас, веселый товарищ Афанасьев, и вывалился за борт, где преспокойно пошел на дно. Вас, понятно, за такие штучки тотчас же выбросило из той эпохи, потому что Пигсона вы утопили, и открывать Южную Америку вменилось в обязанность кому-то другому, вот так, батенька! — Владимир Ильич снова выбросил вперед руку с чуть отставленным большим пальцем и продолжал свою речь: — Вот так вы пошутили, товарищ Афанасьев. А вот мне, признаться, вскоре стало не до шуточек. Я прожил среди индейцев несколько месяцев, вполне подготовил их к борьбе с испанскими колонизаторами, и тут прибыла вторая экспедиция Колумба. Целая флотилия на семнадцати кораблях! Меня всё-таки выловили и повесили. Да-с, батеньки, именно повесили, повесили за шею и за антииспанскую агитацию и призывы к восстанию! Впрочем, я не умер, а оказался на берегу этой реки, примерно в том же месте, где мы вот сейчас, патрулируя окрестности, обнаружили вас.
Афанасьев оглядел воинственную фигуру вождя индейского пролетариата и произнес:
— Ну, еще бы вас не выбросило из той эпохи, Владимир Ильич. Большего исторического парадокса, чем сеньор Колумб, вешающий товарища Ульянова-Ленина за призывы к бунту против испанского самодержавия, и придумать трудно!
Товарищ Ленин, казалось бы, не обратил внимания на последние слова Жени. Он зыркнул своими быстрыми узкими глазками куда-то за спину стоявшим полукругом путешественникам. Легко тронул за плечо Ксению, призывая ее посторониться, и быстро проговорил:
— Чуть в стороночку, товарищ Ксения, чуть в стороночку! Дайте-ка мне переговорить с контрреволюционным элементом!
«Переговоры» оказались довольно короткими: товарищ Ульянов вскинул на плечо гранатомет «Муха» и, почти не целясь, выстрелил в сторону лесополосы, отделяющей реку от основного жилого массива дачного поселка. Грохнул взрыв. Из гущи переплетшихся горящих ветвей, падающих стволов и ломающихся сучьев выбило целые снопы красно-желтых осенних листьев. Вслед за взбитыми листьями, вращающимися и бьющимися в клубах густого дыма, деревья исторгли из своих нестройных рядов несколько вопящих дикарей. Взрывом их разметало на несколько метров в стороны, и вскоре всё утихло, только горели, треща и извиваясь, ветки и дымилась осевшая груда листьев.
Владимир Ильич деловито сбросил гранатомет с плеча, любовно похлопал рукой по еще дымящемуся стволу и произнес, глядя на Ксению:
— Хорошая штучка, матушка, знаете ли! Жаль, что у нас в Красной армии товарищ Троцкий не имел возможности, поставить этакое ружьецо на вооружение!
— Только гранатометов вам в Гражданскую войну и не хватало в придачу к вашему товарищу Троцкому… — отозвалась Ксения без особого энтузиазма. Товарищ Ульянов ничуть не смутился и кивнул:
— Гм-гм, да что мы тут прения развели? Да вы влезайте на борт, товарищи, влезайте! Тут стоять столбами небезопасно. Надеюсь, сейчас я привел вам убедительный пример.
И юркнул внутрь бэтээра.
— Кепочкой махать — можно, пальцем в светлое будущее тыкать — видел, но чтобы Ильич стрелял из гранатомета — это, братцы, перебор, — ворчал Афанасьев, карабкаясь на бронетранспортер.
— Да ты на Ильича не тяни, — остановил его Вася Васягин, — он дядька неплохой, только с придурью, конечно, да и чокнутый на всю голову. А вообще он со мной в патруль уже третий день ездит. Колькину-то дачу спалили ко всем чертям.
— Кто? Дикари?
— Ну да. Мы еле умотали. Если бы Колян не знал местных окрестностей, то нам кранты могли бы настать. А так — ничего. Нам удалось пробраться на брошенную военную базу, она тут, в пяти километрах. Зачистили ее от этих… необразованных. Там нормально. Правда, когда мы туда только пришли, там шлялось этих троглодитов пещерных штук сорок, но мы их оттуда быстро выкурили. Они ж ни хрена не понимают!
Бронетранспортер тронулся с места и пошел от реки, набирая ход. Вася Васягин продолжал с несвойственной ему словоохотливостью:
— Там раньше была церковь, ее при коммунистах оборудовали под военный склад и построили вокруг нее военную базу, а при демократах церковь снова переделали в действующий храм. Вот такие дела. Жратвы там навалом!.. Всё продуктовое довольствие было в консервы закатано, а у дикарей ума не хватило, чтоб, значит, научиться банки открывать! Так что у нас там жратва хоть и однообразная, но обильная!
— Ишь ты, — сказал Афанасьев.
— Речь-то у тебя какая круглая стала, даром что мент чистопородный. Три дня патрулирования с товарищем Ульяновым бок о бок зря не прошли.
— Да ладно тебе! Мы с ним каждый день выезжаем на реку, проверяем, не появитесь ли вы, болваны!
— А сколько тут до базы, ты говоришь?
— Да километров пять.
— Значит, если бы пешком идти, то…
— Пешком вы тут и трехсот метров не прошли бы! — сердито перебил Васягин.
Не прошло и нескольких минут, как его слова получили полное вещественное доказательство. Бронетранспортер мчался по лесостепной дороге; местность была холмистая, с перелесками, с пологими склонами, густо поросшими кустарником, дорога то круто поворачивала, огибая холм, то ныряла в низинку, то взмывала на гребень возвышенности. И уже несколько раз Женя Афанасьев наметанным глазом видел, как то из леска, то из гущи кустарника выныривали небритые свирепые физиономии. А пару раз было и так, что полусогнутые фигуры, размахивая руками, вышатывались от одного ствола к другому, и сверкали из-за полуоблетевших ветвей дикие глаза. Дикари двигались короткими перебежками, следя за стремительно двигавшимся бэтээром.
Припадали к земле, ползли в густой траве, сливаясь с местностью… Когда же бэтээр проезжал небольшой мосток, переброшенный через бегущий в узком овражке заболоченный ручей, на перила моста вдруг с дикими воплями вспрыгнули двое. Один в прошлой жизни был, по-видимому, сантехником, потому что держал в руке кусок водопроводной трубы, а второй вовсю размахивал вырванным из земли дорожным знаком и рычал при этом не хуже иного недокормленного в зоопарке тигра.
— Наверно, бывший автоинспектор, — равнодушно промолвил Васягин, которому, видно, не впервой были подобные выходки диких аборигенов, и, привстав, рявкнул на них:
