— Ну, теперь вижу. Если бы буржуй был, так поперхнулся бы — а тут, поди ж, глотка нашенская, совецкая.
«Вот тебе и борьба за трезвость, — подумал Афанасьев, — ну, кажется, пока что пронесло. Хотя они тут все такие спонтанные, чуть что — за стволы хватаются. Так что нужно держать ухо востро».
Матрос, назвавшийся Степой, тут же предложил своему «братишке», то есть сослуживцу, Коляну Ковалеву выпить за встречу. Двое солдат предложение поддержали немедленно, и полуживым Галлене и Альдаиру, а равно Афанасьеву оставалось только согласиться: оказать сопротивление они пока что были не в состоянии, да и незачем было. У Жени уже начал выкристаллизовываться в голове план, пока еще далекий, смутный, даже не план, а первые подступы к нему, первые отголоски.
Шли недолго. Всю дорогу матрос разглагольствовал о своих революционных настроениях, отчаянно сквернословя и хлопая Ковалева по плечам. Галлена от греха подальше старалась укрыться за огромной фигурой Альдаира. Солдаты слушали матроса молча, мычали и размазывали по губам полуразжеванные семечки подсолнуха. Завернули в одну из лавчонок Охотного ряда, над входом в которую был прибит пышный лозунг с роскошными речевыми оборотами:
КОММУНИЗМ РОЖДАЕТСЯ В МУКАХ ГОЛОДА И НУЖДЫ, НО ОН НЕПРЕМЕННО ВОСТОРЖЕСТВУЕТ В СЧАСТЬЕ И РАДОСТИ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!
«Да уж, — восторжествует, — подумал Афанасьев, — и человечество, я смотрю, под этим лозунгом представлено отборное!»
Вот тут Женя оказался совершенно прав. «Под лозунгом», то есть в кабаке довольно грязного и низкого пошиба, в самом деле был представлен «цвет человечества»: две проститутки в дурацких сапогах и шляпках, пьяный извозчик, спящий мордой в холодной овсяной каше, несколько таких же солдат и матросов, пятеро здоровенных сельских мужиков, от которых на весь трактир воняло конюшней, они при этом издавали ржание, которому позавидовал бы жеребец. Два типа с лицами карточных шулеров играли в ножички. Они попеременно втыкали массивный, с широкой рукояткой нож в грубые, обшарпанные доски стола. Возле прилавка на высоком дубовом табурете торчала чья-то тощая фигура, активно жестикулирующая верхними конечностями и то и дело выкидывающая в воздух кулачок, похожий на обглоданный собаками мосол. Над кривой линией плеч, над грязным воротничком плавало узкое лицо с утиным носом, на котором криво повисло пенсне; человечек тряс засаленными кудрявыми волосами и вопил:
— Открывающийся завтра Третий съезд комсомола перевернет новую страницу в истории нашей революции и борьбы с кровавыми отбросами издыхающей буржуазии! Проклятый Врангель в тщетных корчах пытается задушить молодую республику, враги повсюду, они не дремлют ни секунды, и даже сейчас, быть может, они среди нас!.
. — Его взгляд коснулся входящих в кабак матроса и солдат вместе с Афанасьевым, Ковалевым и двумя дионами. — Товарищи!!! — Оратор отхлебнул из стакана с водой (водой ли?) и продолжил, фанатически тряся головой и выпучив глаза так, что они едва не касались стекол пенсне:
— В кровавых муках рождается новый, светлый мир, но прежде чем создать его, мы должны вычистить его от эксплуататорской скверны, железной рукой раздавить гадов, мешающих нам жить!.. И тогда!..
«Типичная сволочь, агитатор, — подумал Афанасьев. — «Очистить от скверны». Погоди, сначала ты чистишь, а потом и до тебя доберутся году в тридцать седьмом, а то и раньше».
Матрос отвел своих новых знакомых за единственный свободный столик в углу, заказал графин водки, немудреной закуски. Солдат выложил на стол маузер. Второй солдат прислонил к стене винтовку и принялся нагло разглядывать бледную Галлену. Матрос провозгласил тост:
— За Коммуну и за то, чтоб вспороть брюхо гадюке. Врангелю и всем его наймитам и намотать на штыки ихние кишки!..
После такого тоста даже закусывать не захотелось: кусок не полез бы в горло. Краснорожий солдат цыкнул зубом и, сплюнув на пол, обратился через голову своего товарища к Афанасьеву:
— Твоя? — Афанасьев не понял:
— Твоя — что?
Солдат засмеялся, показывая желтые зубы. Многих не хватало, несмотря на молодость.
— Твоя, говорю, дивчина? А то по-товаришески одолжил бы?
— Что значит — одолжил? — повторно не понял Женя. — Она же не товар, — он оглянулся на Галлену, — чтобы ее вот так…
Теперь засмеялись оба солдата. Особенно веселился красномордый. Он даже подвизгивал от удовольствия, закидывая голову далеко назад, и хватался за изрезанную ножом столешницу.
— И-го-го! — забавлялся он. — Ну, брат!.. Повеселил! То… товар! Мы как будто за нее, тоись… деньгу платить? А? Каково, Гриха? О-го-го!
И снова хохотал. Солдат Гриха же, обстоятельно посмеявшись, стал объяснять Афанасьеву, проявившему такую непонятливость:
— Ты что же, братишка, не понял меня? Я тебе прошу твою девушку уступить своему ж брату пролетарию. Ты что же, против?.. Собственника из себя строишь? Так это непорядок. У нас, брат, строится коммуна, и в ней всё обчее будет, тоись — и дом, и харч, и баба, и деньга! А если ты супротивишься, тогда ты контра и буржуйский недобиток, и тебя нужно по всей строгости революционного времени шлепнуть, как гниду! Усек?..
— Хорошенькое начало общения, — буркнул себе под нос Афанасьев и, покосившись на лежавший на столешнице солдатский маузер (явно экспроприированный у какого-нибудь белого офицера), проговорил громче, чтобы его не успели заподозрить в контрреволюционных настроениях:
— Ну конечно, товарищ. Она с радостью. Только сначала выпьем и закусить не мешало б, а то куда ж так спешить.
Женина хитрость сработала (хорошо, что этих слов не услышала полубесчувственная Галлена). Солдаты переглянулись, хмыкнули, один развернул кисет и, сунув махорку Афанасьеву, сказал:
— Оно верно говоришь. Тадысь угошайсь. Не бзди, хорошая махорочка, с Южного фронта. Сам товарищ Фрунзе, наш командующий, такой не брезгает, вот. Вы в Москву по какой надобности? — И, не дожидаясь ответа Жени, стал распространяться дальше: — А мы на съезд. Комсомольский. Вот.
Тадысь угошайсь. Не бзди, хорошая махорочка, с Южного фронта. Сам товарищ Фрунзе, наш командующий, такой не брезгает, вот. Вы в Москву по какой надобности? — И, не дожидаясь ответа Жени, стал распространяться дальше: — А мы на съезд. Комсомольский. Вот. Мы от Второй Конной, делегаты, значит.
И солдат полез за обшлаг шинели и вынул длиннющий, с полметра, документ, в котором говорилось, что предъявитель сего, воин Второй Конной Григорий Кожухов, политотделом армии направлен на Третий Всероссийский съезд комсомола в качестве делегата.
— Ты, значит, кавалерист? — влез матрос. — А форма одежды, я посмотрю, пехотная.
— Сам ты — пехотная… вошь! — немедленно обиделся Григорий Кожухов и стал запихивать документ обратно. — У нас, между прочим, бои шли, и с обмундированием туго! А эта, вишь, новенькая форма, нам ее на складе выдали. И что ж, что солдатская?.. Душой я кавалерист!
— Да не кипятись, братишка, — вмешался Ковалев. — Товарищ матрос тебя, типа, вовсе и не хотел обидеть.
— А я тоже на съезд, — объявил матрос. — Из Питера я. И мандат не хуже твово имею, а сознательность и повыше.
— Ну, хватит, — вмешался второй солдат. — Буржуев не добили, а уж между собой свару затеваем. А буржуй сидит себе в уголке и радуется.
