— Истинно так! Ибо участвовал я в самой страшной битве — Рагнареке! (Колян Ковалев повернулся к Афанасьеву и буркнул тому на ухо: «Спорим, этот Самый рыгна… Гарга… в общем, этот замес вотановский нашей Сталинградской битве и в подметки не годится!») Рагнарек был страшной битвой! — не замедлил выдвинуться на первый план Вотан Борович, не слыша Коляна. — Воевал я с коварными великанами, которых вел кровавый Сурт, размахивающий огненным мечом… Сын мой Тор ратился со злобным… со злобным…
Всех присутствующих избавило от утомительного перечисления подвигов Вотана и его сынов (в хронологическом порядке и со стенографическими подробностями), по-видимому, только то обстоятельство, что в связи с преклонным возрастом почтенный дион стал скорбен памятью. Склероз не щадит даже уроженцев планеты Аль Дионна и бывших земных богов, однако… По этому поводу Пелисье высказался:
— Вотан Борович, вам совершенно нет надобности перечислять ваши подвиги. Они известны всем. Это — прошлое, овеянное легендами. А вот с настоящим и особенно будущим дело обстоит куда сложнее. А про Македонского я сам скажу, а то Астарот Вельзевулович в присутствии Владимира Ильича совсем уж ударился в номенклатурную риторику. Македонский — скотина, это да. Трезвым я его не видел вообще. Мальчишка со скверным характером. У него развлечение: сажает своих знатных сановников голышом на верблюдов и заставляет сшибаться. Хохочет и пьет вино из собственного шлема. Как гусары пили из дамских туфелек. Саша Македонский — красавец: один глаз зеленый, второй непонятно какого цвета, нос кривой, волосы вздыбленные, как будто только что под разряд электрического тока попал, хотя в его время это совершенно исключено А брат у него — полный идиот.
Всё то время, пока мы говорили с его братом, царем, ковырялся в носу кончиком дротика, надо сказать, от месье Македонского мы отделались с трудом, потому что он хотел заставить нас разучивать правила построения его знаменитой македонской фаланги. Словом, я думал, что это будет труднее — достать шлем властителя полумира. Вот и Вотан Борович был разочарован. Правда, Вотан Борович?
Одноглазый экс-бог сделал величественный жест, долженствующий означать «да». При этом из складок его плаща выскользнули два каких-то чудовищных насекомых, представляющих собой нечистую помесь скорпиона и ожившей домашней тапочки, и поползли по полу. Пелисье ловко раздавил обоих (сразу видно, что движение это было разучено) и продолжал как раз по этой теме:
— Самой страшной баталией, в которую мы ввязались там, под Самаркандом, была битва, с полчищами вот этих тварей, которые лезли в наш шатер целыми штурмовыми колоннами. Македонский, утверждал, что это — порождение черных магов из Мараканды… так тогда назывался Самарканд. Не буду обсуждать это мнение. Так как я не силен ни в биологии, ни в черной магии.
— Обычное суевегие, хагактегное для тех вгемен йабовладельческого стгоя, — безапелляционно заявил Владимир Ильич.
— Только не надо об этом! — прервал его Пелисье безо всякого пиетета. — Помнится, в Древней Руси я тоже как-то заявил, что Змей Горыныч — это пережиток язычества и уж не упомню какая там мифологема, а тут — откуда ни возьмись — Горыныч собственной персоной прилетел!
— Трехголовый? — спросила Ксения.
— Ну, мы же тебе уже рассказывали, Ксюша. Двухголовый. Оказался птеронадоном-мутантом, уцелевшим со времен динозавров и серьезно за это время изменившимся.
— Безобгазие! — сказал Владимир Ильич, Афанасьев покосился на него и проговорил:
— А вот тут позвольте нам решать, уважаемый товарищ, что тут безобразие, а что — нет. Что же касается вас, то мы немедленно постараемся отправить вас в ваше время. В ту временную точку, из которой мы по недоразумению забрали вас с собой.
— Позвольте, — произнес Владимир Ильич, — насколько я понял, абсолютно безгазлично, сколько я пгобуду в вашем вгемени и смежных вгеменных коогдинатах. Вы тут достаточно подгобно йазъяснили мне что к чему, и я намеген с вами немного поспогить, батенька. Вот вы тут утвегждаете, что меня необходимо немедленно отпгавить в мое вгемя. Что значит — отпгавить? Я вас спгашиваю? Что значит — отпгавить, уважаемый товагиш? Я вам посылка или, может быть — бандеголь? Что это за жандагмские штучки? Вгемя столыпинских вагонов кончилось в семнадцатом году, и кончилось навсегда!
— Да ну? — вызывающим тоном спросил Женя и рассмеялся. — Вы так в самом деле полагаете, Владимир Ильич? Что в семнадцатом году столыпинские арестантские вагоны кончились? Что никого больше не этапировали в Сибирь? Всё это только начиналось! Да что я вам рассказываю, Владимир Ильич? Вы сами лучше меня знаете, что в 1906 году, на пике столыпинских казней, было официально казнено девятьсот человек, а за всё время правления Петра Аркадьевича — полторы тысячи! А у вас в одном восемнадцатом году ЧК расстреляла то ли восемнадцать, то ли двадцать тысяч человек — это только учтенных, а сколько было бессудных казней, самосудов, расправ!
Женя вошел в раж. Его лицо раскраснелось, глаза приобрели лихорадочный блеск.
Редкие волосы товарища Ленина, казалось, взъерошились и заходили над его купольным лбом. Он зло сузил узкие глазки и воскликнул:
— Позвольте, откуда у вас такие данные? Ведь все засекгечено, товагищ Дзегжинский лично контголиговал!.
Он зло сузил узкие глазки и воскликнул:
— Позвольте, откуда у вас такие данные? Ведь все засекгечено, товагищ Дзегжинский лично контголиговал!..
— А, — торжествующе воскликнул Женя, — вот и проговорились! Засекречено! А засекречено — значит, всё-таки было, и!..
— Довольно! — прогремел голос белокурого Альдаира, и, очевидно, не сочтя произведенное на спорщиков впечатление достаточным, швырнул в них здоровенным горшком с каким-то цветком. Черепки и комья земли так и брызнули во все стороны, а вывороченный стебель несчастного растения, жалобно отлетев, хлестнул Владимира Ильича по лысине так, что тот аж присел…
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Торжественная жеребьевка и ее последствия
1
— Довольно! — повторил Альдаир. — Прискучили мне ваши дрязги! Доколе будете терзать ими наш слух?
— Альдаир, ты же вроде научился говорить нормально, по-человечески, а тут опять начал пышными оборотами мозг парить, — пробормотал Афанасьев, но тут же прилип к стене под убийственным взглядом диона.
Альдаир продолжал всё тем же высокомерным тоном, к которому он и его соотечественники в последнее время не прибегали, но охотно пользовались, когда люди, по их мнению, слишком уж забывали о «божественном» статусе дионов. Он сказал:
— Поразмыслили мы и решили, что появление этого нового…
— …Ничего себе «нового». Он в Мавзолее уже восемьдесят лет откисает, — проворчал Колян Ковалев. — Интересно, если он сейчас здесь, то кто сейчас в Москве на Красной площади отдыхает?
— Парадокс! — поддакнул Пелисье.
— …не случайно, — продолжал Альдаир, уже не размениваясь на упреки своим соратникам по миссии. — И если было предопределено, что он явился в этот мир, оставив предназначенное ему время и место, значит — так то и должно быть записано в книге вельвы.
— Фатализм какой-то, — заметила Ксения.
— Да, мы верим в судьбу, — перехватив взгляд девушки, сказала Галлена с неодобрением в голосе, — и это не раз уже приводило нас к верному результату. Разве можно назвать, к примеру, случайностью то, что из миллионов молодых людей Советской России Женя Афанасьев встретил именно своего прадеда? Нельзя. Это — не случайность, и именно предопределенность. И если этот Владимир, вождь своего народа, попал к нам, значит, есть и для него место в той трудной работе, в тех трудных поисках, которые мы ведем!
