«5. Первый кирпич великой стены, посеявшей рознь между народами, стены, построенной на костях, гладе и море; возложит его рука великого объединителя земель, правителя страны Поднебесной, безжалостного и грозного царя Востока. И всего два века легло от смерти его, но дело, положенное им, продлится еще семнадцать веков. И Смерть идет по следу.
6. Шлем великого покорителя народов, усеявшего мир городами, которыми он в надменности своей, не колеблясь единым мигом, давал имена свои; в том шлеме дремала смерть, влитая тягучей, как мед, мудростью».
Афанасьев остановился. По всей видимости, абзац, следующий за только что прочитанным, чем-то привлек его внимание. Потому что он начал читать его не сразу, а только после того, как глубоко набрал воздуху в грудь.
Слова падали во вдруг заострившуюся далекими звуками тишину:
«7. Тот, кто прочтет сии строки, подумает: кто есть ты и какова цена искупления? Спроси ветер, спроси небо, спроси мглу, спроси солнце, вопроси и звезды, пронизывающие твердь небесную; спроси мать, спроси отца и крышу твоего дома, спроси любовь, восходящую в глазах, как высокое светило именем Божиим озаряет небосвод; спроси женщину, стоящую перед тобою, женщину любимую и единственную, и скажи, сумеет ли она понять, кто из вас отдаст свою кровь за молодость и свет мира сего? И если померкнет небо, а звезды упадут каменными иглами, остывая в теле земли, — спроси сердце свое, готово ли оно разорваться от любви к этой земле?..»
— Как красиво! — воскликнула Ксения. — «Спроси сердце свое, готово ли оно разорваться от любви к этой земле?..»
— Типичный женский подход, — пробурчал Пелисье. — Упор на эмоции. Шесть пунктов указаны довольно четко, если не считать некоторых неясностей, а вот седьмой… мягко говоря, какая-то белиберда.
Ксения остановилась и, уперев руки в бока, в упор посмотрела на французского археолога.
— Вы же, кажется, из Парижа? — спросила она.
— Да.
— А в Париже, насколько мне известно, всегда ценили красоту?
— Как тебе сказать, Ксюша, — немедленно влез Ковалев, — я так думаю, что нынешние жители Парижа давным-давно…
— Ну? — агрессивно выдвинулся Пелисье. — Ну и что ты хотел сказать?
— А что — ну? — отвечал Ковалев. — Ты, почтенный родственник, давай не буянь! (Мать Пелисье и отец Коляна были родными братом и сестрой.
— Ты, почтенный родственник, давай не буянь! (Мать Пелисье и отец Коляна были родными братом и сестрой.) Париж твой сейчас такой же сарай, как и все прочие города! Ксюша, а ты, кстати, откуда? Ведь ты говорила, что у тебя мать русская?
— Я из Питера, — сказала Ксения. — Мама да, русская. Папа — Израиль Соломонович. Не знаю, как ее, то есть мою маму, угораздило влюбиться в моего папу, который, что называется, день за красных, день за белых. Недаром говорят, что самые ярые антисемиты — это сами евреи. Вот я наполовину еврейка, а евреев терпеть не могу! Включая собственного папу и его троюродного брата, Аарона Исаевича. Про Аарона Исаевича и его нос я, кажется, уже упоминала. Мама вышла замуж за папу, и мы в девяносто седьмом выехали в Израиль на пээмжэ. Обычная история: в России ты «жидовская морда», а в Израиле, соответственно — «русская свинья». Печально быть полукровкой.
— А че, я тоже полукровка, — сказал Колян, — у меня мать хохлушка, отец русский. И ничего. А ты, Женек?
— Да русский я, — сказал Афанасьев. — Типичный кацап, достаточно взглянуть на физиономию. На самом деле все эти националистические беседы — такая шелуха в нынешней ситуации! Особенно если учесть, что у нас в обойме и выходцы с другой планеты, и представители славного племени инферналов, в русском просторечии — чертей. Мы-то, и русские, и хохлы, и французы, и евреи — хоть люди. А вот они…
— Ну ладно, — вмешался Пелисье. — Нам сейчас не об этом говорить нужно. Перевести, с божьей помощью, сумели…
— Не с божьей, а с моей, — вставила Ксения.
— Ну ладно, не будем размениваться на детали, — смягчился Пелисье, неопределенно махнув рукой. — Поставим тебя и Бога в один ряд, одной строкой. Кстати, если Ксения была бы из чертей, то есть из инферналов, — извернулся лукавый француз, — то при этих моих словах у нее из ушей пошел бы дым, не иначе. Так вот, я о чем, собственно. Конечно, текст мы перевели, но, однако же, толком не поняли, о чем речь. Нет, то, что там дело касается Пилата, мы поняли. Но это, собственно, всё, что можно усвоить с первого раза. Чисто литературные красоты я не затрагиваю. Вот, к примеру, первый же пункт ставит меня в тупик: «Письменные принадлежности кровавого царя, объявившего быструю смерть богатым; нищету и медленную смерть бедным…» Да таких царей немерено было! — закончил Жан-Люк Пелисье, в финале срываясь на лексику, более приличествующую его неотесанному российскому кузену.
— Вот сразу и видно, что ты не русский, — съязвил Афанасьев. — Потому что мне, как отпетому кацапу… а это следует из недавней дискуссии… как раз всё ясно!
— Что? Что тебе ясно? — спросил Пелисье.
— Очень просто. Помимо общих соображений там сказано: «И изрек мудрец тех времен о сем правителе : «О, какое это животное!» Сей царь правил пять лет и еще два года; но те два года кара осенила его голову, и вышел разум его из черепа, аки запах выходит из увядающей…» Ну и так далее. Так вот, фраза «О, какое это животное!» содержится в «Окаянных днях» Бунина. Непонятно, конечно, каким образом древний иудей, который написал этот документ, мог читать Бунина, который жил в двадцатом веке… впрочем, это далеко не самая большая неясность во всём этом деле. Кстати, Пелисье! Бунин столько жил в Париже, что вам, уважаемый французский ученый, тем более русского происхождения, можно бы это и знать.
«Окаянные дни» — вообще суровая книга. «О, какое это животное!..» Гм… А говорил Бунин это о любимце всех советских детей Владимире Ильиче Ленине. Кстати, тут оговорены сроки его правления, а он именно столько и правил — номинально семь лет без малого, а фактически — пять, если не четыре.
— Та-ак, — мрачно протянул Пелисье. — Понятно.
— И че, у этого твоего Ибуни… — начал Ковалев.
— Колян!
— …то есть — Бунина, у него прямо так и сказано: «О, какое это животное!». В натуре, что ли? Не, прямо про Ленина, что ли? А я ведь в школе был этим… октябренком. Потом даже в пионеры приняли. А вот в комсомольцы уже не успел.
— Выгнали из школы, что ли?
— Выгнали, — с некоторым оттенком гордости подтвердил Колян.
— Ну, в отношении успеваемости своего дорогого родственника я никогда не строил иллюзий, — ядовито заметил Пелисье. — Но сейчас речь не об этом. С первым пунктом вроде как разобрались. Ну, тогда по порядку. Кто из нас более или менее соображает? — Женя Афанасьев глянул в сторону старого Вотана и Эллера, накручивающего молот, и вполголоса заметил:
— Ваня, ты бы потише, а?
— Понятно.
— По второму пункту лично мне всё ясно, — сказала Ксения. — Там про «первосвященника веры, гонителя иудеев, чья стопа тяжко легла на землю древней земли, прозываемой Иберия…» Иберия, насколько я знаю — древнее название Испании. А насчет сияния лысины — так это явно про тонзуру. Так что портрет, по-моему, вполне конкретный. К тому же — первосвященник. То есть глава испанской церкви. А кто у нас в Испании стоял во главе церкви и при этом являлся гонителем евреев? Как там написано? Дай-ка сюда пергамент… А, вот! «…возжег первосвященник костры, в которых сгорело бы и само солнце, противное тьме…» Ну что, разве имя не напрашивается?
