Афанасьев был настолько обрадован появлению могучего диона, что полез бы обниматься, если бы не общая слабость и не боязнь возможной неадекватной реакции со стороны светловолосого гиганта, который, как это Женя давно уяснил, не любил фамильярностей.
— Гм, — сказал Альдаир, который как будто нисколько не удивился, увидев Женю, — а ты тут откуда? А где этот… Ильич? Такой лысый?
— А, он! Да я не знаю. Скорее всего, доплыл с Колумбом до самой Америки. Но главное, чтобы он не начал учить индейцев основам марксизма, — заявил Женя Афанасьев. — Если в нашей стране из того бог знает что вышло, то среди диких ацтеков и майя… Но я так думаю, что Ильич с его моторчиком в заднице надолго в том времени не задержится. Выдаст какой-нибудь ляп и провалится в другой временной пласт. Только и гадай, куда его занести может. А ведь мальчиком я думал: так мирно, так тихо лежит в Мавзолее дедушка Ленин…
— Это точно! — раздался за его спиной звонкий голос.
Афанасьев резко обернулся и увидел двух молодых женщин. Они незаметно вышли из тени весьма внушительного дерева, одиноко росшего довольно близко к воде. Одной женщиной была Галлена, а второй… Почему-то мелькнул перед глазами зловещий облик громадной черной собаки, разинувшей окровавленную пасть, и тут же пропал, и его заслонила стройная фигура и тонкие черты лица улыбающейся Ксении. Как же она похожа на ту… на Инезилью, оставшуюся где-то там, за безгласной грудой веков, в средневековом Толедо, на берегу бурной реки Тахо…
— Женя, — сказала Ксения, подходя к нему на расстояние протянутой руки, — ты как сюда попал?..
Афанасьев вдруг затрясся всем телом, сухой комок прокатился по горлу, сминая и раздирая гортань, и на мгновение ему показалось, что не хватает кислорода и он задыхается. Он хотел что-то сказать, но губы пропустили только какое-то сдавленное кваканье, каким сопровождались иные фонетические трюки в исполнении говорящей жабы Акватории.
— Видок у тебя, прямо скажем, затрапезный, — сказала Ксения, окидывая его пристальным взглядом.
— Видок у тебя, прямо скажем, затрапезный, — сказала Ксения, окидывая его пристальным взглядом. — Что это ты на себя напялил? И почему ты в крови? Ты ранен?
— Это не моя кровь, — ответил Афанасьев машинально, хотя совершенно не был уверен в этом. Опустил глаза. И только сейчас понял, ЧТО на нем было надето. Белая шерстяная сутана с широкими рукавами и капюшоном, которая была на зарезанном инквизиторе. Сутана, подаренная самим Томасом де Торквемадой. — Я не надеялся, что встречу вас так быстро, — проговорил он.
— Наверно, что-то натворил в том времени? — предположила Галлена, в свою очередь тоже внимательно изучая его взглядом. — А то, что надето на тебе, это случайно не…
— Да, правильно, — перебил он. — Это один из Ключей. Облачение Великого инквизитора веры Торквемады.
— Сколько же ты там провел? Судя по твоему лицу, больше, чем два дня.
— Я там провел два с половиной месяца, если память не подводит. А с ней в последнее время случается. — И Женя снова попытался вспомнить, что же произошло в последнюю ночь перед прибытием в Новый Свет, но его усилия, как когти новорожденного котенка, лишь слабо царапнули отвесные стены глухого и темного провала в памяти. — Н-да… А вы тут сколько?
— Да практически только что тут появились. Сами толком разобраться не успели. Хотя Ксения утверждает, что знает эти места.
— Конечно знаю, — сказала девушка, откидывая со лба темные волосы, — я тут бывала. Правда, когда я тут отдыхала на пикнике, было куда жарче, не было такой растительности и вода была грязнее. Да и неудивительно, сколько лет прошло!
— Так где мы?
— На берегу Генисаретского, или Тивериадского, озера, — ответила она.
Женя сел на траву и пробормотал:
— Та-а-ак! Это что же получается? Если исходить из той замечательной теории, что нас сразу выкидывает к обладателю нужного нам Ключа или к тому человеку, который может нас на него вывести… — Он снова взглянул на рыбаков, которые, кажется, уже потеряли интерес к накормленному ими путнику и неспешно тянули сеть, и, тряхнув головой, почти весело бросил Ксении: — А наши на Каспии бойчей работают! Когда я был студентом, то мне приходилось видеть, как наша кафедра лингвистики в полном составе тянула бредень с лещами!
— Это ты к чему? — подозрительно спросила его Галлена. — К чему клонишь? При чем тут профессора? При чем тут бредень?
— Да так, — махнул он рукой, — есть у меня одна мыслишка… Правда, не уверен, что это правда, но, судя по всему… Альдаир, ну как насчет того, чтобы втемяшить местное наречие мне в голову? А то я уже даже по-английски с ними пытался говорить, не считая разных чисто русских рассуждений о водке под ушицу!
Альдаир протянул руку по направлению к рыбакам, сосредоточился, на его лице даже выступил пот. Наверно, сил у диона оставалось всё меньше, и не только от перемещений… Один из бородачей вдруг вздрогнул всем телом и на несколько секунд застыл на месте, а потом обратил к дионам, Афанасьеву и Ксении удивленное лицо с широко раскрытыми глазами. Альдаир повернулся к Афанасьеву, и тот ощутил легкое покалывание в голове, как будто тонкая нагретая металлическая сеточка оплела голову. Женя одобрительно кивнул головой, пробормотал под нос несколько пробных слов по-арамейски — именно на таком языке разговаривали в то время в том месте, на берегах Генисаретского озера и во всей древней земле Иудеи… Афанасьев продолжал уже по-русски:
— Я перебрал в голове все наши путешествия и уверен, что каждый раз мы оказываемся в непосредственной досягаемости от нужного нам объекта.
Потому не исключено, что тот, кто нам нужен… — Он вопросительно взглянул на Ксению, на мгновение запамятовав, но та охотно подсказала:
— Понтий Пилат. В этот раз нам нужен кувшин, в котором омывал руки Понтий Пилат.
— Да, да, — кивнул Афанасьев, — кроме того, едва ли мы встретили этих двух рыбаков случайно, потому что в переплетении нитей, на которых подвешен этот мир, нет ничего случайного, а только закономерность, последовательная и безжалостная.
— Красиво заговорил, — усмехнулась Галлена. — И что же ты думаешь об этих рыбаках?
— Я не очень хорошо помню, как изображают этих людей на иконописных ликах, однако мне кажется, что они должны иметь прямое отношение и к Пилату, и к… — Женя запнулся. — Случайно они тут не оказались бы. А то, что они рыбаки — это как раз совпадает с историческими данными. К тому же, судя по сходству, они братья. Одного из них, который чуть повыше и поуже в плечах, с более светлой бородой — зовут Шимон. Симон. Это он мне сам сказал. А теперь совсем просто — рыбак с берегов Генисаретского, оно же — Тивериадское, озера, с братом, зовут Шимон! И как же именуют этого рыбака в Библии?
Ксения побледнела и растерянно посмотрела в ту сторону, где, ступая по бледно-желтому песку босыми ногами и перебирая руками сеть, шел бородатый человек не старше тридцати — тридцати пяти лет, с простецким лицом и взлохмаченными волосами.
— Да, — тихо проговорила она. — Понятно. Апостол Петр…
— То есть прототип апостола Петра, если говорить осторожнее, — заметил Афанасьев, — потому что в Библии и апокрифических текстах может быть написано совершенно иначе, чем это было на самом деле. Хотя то, что апостол Петр был распят в Риме и стал основателем римского епископата, это вроде как достаточно выверенные сведения. Гм… Кстати, а где наш основной знаток древности? Наш замечательный археолог и историк, мсье Пелисье? Ведь, если не ошибаюсь, он должен был отправиться вместе с вами.
