— Я могу звать тебя любым именем? Но ведь твое настоящее имя — Иешуа? Так? Или, как сказал бы эллин, — Иисус?
— Да.
— Тебе двадцать пять или двадцать шесть лет?
— Да.
— Твою мать зовут Мария? — не в силах остановиться, говорил Пелисье. — И тот громадный человек, исцеливший римлян, человек по имени Иоханан — он окрестит тебя в реке Иордан и назовется Иоанн Предтеча, или Иоанн Креститель?! И пройдет несколько лет, и твое имя прогремит на всю Иудею, а потом — когда тебе будет тридцать три года, — ты снова встретишь Понтия, доброго, доброго Понтия Пилата… и!..
— Иоханан!!!
— Ученики обступят тебя на горе, и я буду среди них, потому что некуда деться, а потом Петр трижды отречется от тебя, и я буду стоять у креста, — Пелисье бормотал всё быстрее и неразборчивее, и его молодой собеседник едва ли мог понять хотя бы треть из сказанного, — и слава твоя обрастет веками… камни будут корчиться от боли, и у змей вырастут крылья…
Тревога появилась в синих глазах Иешуа из Гамалы. Он приложил свою руку ко лбу Пелисье и произнес:
— Ты весь пылаешь. У тебя может начаться бред. Нужно уложить тебя в постель.
Пришла жена Зеведея, добрая пышноволосая Саломея и уложила Жан-Люка в постель. И ему снился сон о том, что он сидит в Гефсиманском саду и пишет письмена предупреждения друзьям, а потом прячет их в ларец и зарывает… Чтобы через две тысячи лет — по страшному, неизъяснимому парадоксу истории! — он сам отрыл их и…
И никогда не кончится этот сон.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Последняя передышка
Россия, дача Ковалева, октябрь 2004 года
1
— Дома-а-а-а!!!
Этот крик, который более пристал бы одичавшему обитателю планеты Земля после грандиозного катаклизма, а не Жене Афанасьеву, вполне еще цивилизованному, машинально вырвался из его глотки в тот момент, когда он оторвал голову от прибрежной травы, увидел покосившийся столб с трансформаторной будкой и прикрепленным к ней металлическим щитом… А на этом щите была надпись на русском языке, которая сразу дала понять Жене, что он действительно дома: «Не влезай! Убьет!»
— Дома, дома… — бормотал Женя. — Торквемада, Владимир Ильич, открывающий Америку… Христос и рыбацкая деревня… Бред, но такой явственный, такой настоящий! Пелисье… а где Пелисье?
— Наверно, он остался там, — ответил кто-то.
— Там? Ерунда, не может… не может такого быть.
— А вот это? Тоже ерунда? — вдруг прозвучал голос поднимавшейся с травы рядом с Афанасьевым Ксении, и она коснулась рукой его плеча.
— Там? Ерунда, не может… не может такого быть.
— А вот это? Тоже ерунда? — вдруг прозвучал голос поднимавшейся с травы рядом с Афанасьевым Ксении, и она коснулась рукой его плеча. — Вот это, Женя? Посмотри…
— Да-а-а! — протянул Альдаир, словно спросонок трущий глаза.
Одна Галлена промолчала, но вытянула перед собой руку, указывая на обгорелые развалины какого-то большого дома, обнесенного покосившейся и кое-где завалившейся металлической оградой. Афанасьев глянул и тотчас же узнал в этих развалинах то, что еще не так давно считалось гордостью Коляна Ковалева — его дачу, его, Коляна, загородный дом. Конечно, она и в подметки не годилась вилле прокуратора Иудеи Публия Валерия Гарба на берегу Генисаретского озера, однако то, что имелось, предоставляло Ковалеву достаточно оснований для понтов и выпендрежа.
И вот теперь дом Коляна лежал в руинах. Верно, недавно прошел дождь, и лишь несколько издыхающих струек дыма просачивались откуда-то из самого нутра мертвых развалин. В первое мгновение Афанасьев хотел кинуться к развалинам, перемахнуть через разрушенную ограду и начать пласт за пластом отворачивать эти проклятые обломки стен, сложившихся безвольным карточным домиком, прогоревших до углей… Мало, дескать, одного Пелисье, оставшегося где-то там, на берегу далекого озера!.. Но опыт множества потрясений сделал свое: Афанасьев взял себя в руки и, повернувшись к Галлене, спросил:
— Как же так? Они?..
— Едва ли погибли, — опережая его вопрос, тут же отозвалась она. — По крайней мере не все… Ведь тут оставались Вася Васягин, Коля Ковалев, наш доморощенный бес, кандидат сатанинских наук Добродеев Астарот Вельзевулович… Они оставались с Вотаном Боровичем и Анни, а старый Вотан и Анни — дионы, и Лориер не может причинить им вреда, потому что тем самым он подточит и собственное могущество!.. Он не может посягать на собственную кровь, нет! Так что если с кем-то что и случилось… — Голос Галлены прервался, — то не все… не все…
— Не все, — эхом откликнулся Афанасьев, и Ксюша машинально повторила за Женей эти два коротких слова.
— И что делать?
— Если дача Ковалева сгорела, точнее, ее сожгли, потому что в момент нашего отбытия к Торквемаде, а вашего, соответственно, к Пилату, — замысловато и чуть нараспев, словно разгоняясь, начал Афанасьев, — эти дикари начинали подготовку к штурму… Значит, если предположить…
Вялые и невнятно формулируемые положения Афанасьева не получили дальнейшего развития. Невдалеке затрещали кусты, послышался шум мотора, и прямо на берег реки выкатился армейский бронетранспортер! Женя даже зажмурился, предположив на секунду, что мезолитические товарищи научились управлять этой техникой… Особенно если учесть, что солдаты-новобранцы порой не сильно отличались по своему развитию от нынешних обитателей уроненной во мрак планеты.
Впрочем, уже в следующие несколько секунд он уверился в своем заблуждении. Нельзя было ошибиться, увидев этот бронетранспортер вблизи!.. Потому что поперек него была криво намалевана белой краской аббревиатура ППС, на башне корчил рожу зеленый чертик с красными бельмами и белыми рожками, в физиономии которого Женя и его товарищи уловили даже какое-то портретное сходство с… М-м-м… А довершал этот эксцентричный дизайн бэтээра кумачовый плакат, содержание которого никто не успел прочитать. Потому что крышка бэтээра откинулась и оттуда, как инфернал из табакерки, выскочил не кто иной, как сержант Васягин собственной персоной!.
.
— Васек!!! — обрадованно закричал Женя.
Вася Васягин неспешно распрямился, строго шмыгнул носом, посмотрел на часы и сказал:
— Опаздываете, товарищи.
— Когда это ты таким бюрократом успел стать? — весело спросила его Галлена, расплываясь в улыбке. — Как наши? Все живы-здоровы? Эллер и Поджо вернулись из средневековой Испании? А мы тут еще две «отмычки» приволокли — облачение Торквемады, вон, на Женьке, и кувшин Понтия Пилата.
— Поджо и Эллер прибыли уже две недели назад. Более того, Поджо, как наиболее сохранивший силы, вместе с Коляном Ковалевым и Астаротом Вельзевуловичем, товарищем Добродеевым, побывали в фашистской Германии, где добыли еще одну «отмычку», а именно усы этого задохлика Шикльгрубера, он же Гитлер. Такая сволочь!.. Пусть потом никто не жалуется, что мы испортили дипломатические отношения Германии с СССР! — хихикнул Васягин, потом, практически сразу же став серьезным, продолжал: — Так что твое возмутительное опоздание ни в какие ворота не лезет. Дело-то к концу подходит, а ты, Женя, безобразничаешь! Нужно теперь думать о Китае, где добыли первый кирпич из Великой Китайской стены, — хмуро закончил сержант Васягин.
— Сам ты кирпич! — обиделся Женя. — Ты что, Васягин, не рад нас видеть? Мы еле ноги унесли. Я — так вообще из двух миров сразу. Я от Торквемады ушел, я от Колумба ушел, от Пилата ушел, а от тебя, дурень ты этакий, и подавно уйду, если не закончишь свои протокольные шуточки…
