Однако мнение Ханта оставалось очень убедительным для всех, кто с ним соглашался. Казалось, что в лучшем случае чернокожий мог быть слугой, если не фактическим рабом. Рабство, как писал автор из Алабамы для лондонского журнала по антропологии, — это «нормальное состояние негра, самое выгодное для него». В худшем случае он и ему подобные обречены.
Сама теория эволюции, которую быстро приняли в 1860-е гг., как казалось, поддерживала этот вывод. Альфред Рассел Уоллес, который вместе с Дарвином формулировал теорию, говорил: «Борьба за жизнь приведет к неизбежному уничтожению всех невысокоразвитых и умственно недоразвитых народов, с которыми европейцы вступают в контакт».
Популярный защитник того, что стало называться «социал-дарвинизмом», Герберт Спенсер, утверждал: избавление от слабых является «благоприятной, хотя и жесткой дисциплиной». Ей следует подвергнуть общество ради его же блага.
Его точку зрения эхом повторяли от Квинсленда до Флориды. В 1883 г. один колониальный губернатор сказал Гладстону, что слышал, как жители Квинсленда, «культурные, воспитанные и благородные, очень человечные и добрые по отношению к другим белым, говорили не только о всеобщей резне (не всегда понимая несправедливость этого), но и об убийстве отдельных местных жителей. Говорили они об этом так, как о спорте или о необходимости убить какое-то животное, доставляющее беспокойство».
Встретив одного южанина из США, который любил охотиться на индейцев племени семинолов с английскими кровяными гончими («Так им и надо, этим дряням, сэр!»), сэр Чарльз Дилке объявил: «Постепенное уничтожение низших рас — это не только закон природы, но и благословение для человечества».
Автор-исследователь Уинвуд Рид высказывался еще более прямо — «Закон убийства — это закон роста». Рид завершил свою книгу «Дикая Африка» (1864), побуждая читателей хладнокровно и спокойно смотреть на благодатное уничтожение местных жителей, рисуя идиллическое белое будущее для черной колонии: «Когда кокни из Тимбукту будут иметь рестораны на открытом воздухе в оазисах Сахары, когда гостиницы и дорожные указатели появятся у истоков Нила, когда станет модно отправляться кататься на яхте по озерам Большого Плато, когда знатные господа, строящие дома в Центральной Африке, будут иметь собственные парки со слонами и бассейны с гиппопотамами, молодые дамы, сидя на складных табуретках под пальмами, станут со слезами на глазах читать «Последнего негра», а Нигер сделается столь же романтичным, как Рейн».
Поэтому агрессивный империализм оправдывался на основании того, что работал в эволюционном направлении. Но некоторые антропологи не признавали аксиому «колонизировать и искоренять — синонимы». Они осуждали «жажду крови, которая, как кажется, таинственным образом начинает мучить цивилизованного человека, когда он сталкивается с менее развитыми племенами».
Многие другие викторианцы полностью отвергали постулаты и дарвинизма, и социал-дарвинизма. Как и Дизраэли, они предпочитали верить, что люди — это не вставшие на задние лапы обезьяны, а падшие ангелы. Или, как геолог Чарльз Лайелл, находя аргументы Дарвина убедительными, они колебались и «не могли пойти до конца — до орангутанга».
Еще меньше им хотелось принимать то, что биологический прогресс зависит от безжалостного механизма естественного отбора. Даже если и зависит, говорили они, то нравственные принципы остаются такими же, и высший долг человека — любить соседа, как себя самого. Как и Г.Х. Гексли, они делали вывод: в «космическом процессе» нет ничего этического. Ему следует противостоять, а не помогать. Только таким образом миссия Англии может быть цивилизованной, как и цивилизующей. Поэтому гуманистический подход Уилберфорса и Веджвуда выжил и в более суровые времена. В конечном счете, философия расизма, на которой базировались более агрессивные формы империализма, не могла быть оправдана даже среди ученых. Как сардонически заметил Уинвуд Рид, когда президент Антропологического общества сказал собранию членов Британской ассоциации по распространению научных знаний, что они более интеллектуально развиты, чем негры, его слушатели «попытались доказать обратное шипением».
Но в годы после восстания сипаев «сахарный нож» Британии стал острее. Железный кулак империи наносил более сильные удары. Печально известное событие произошло в 1865 г., когда на Ямайке случилось маломасштабное восстание. Бывшие рабы из Морант-бей, бедные и безработные, хотели земли и свободы. Они убили два десятка белых. По словам «Тайме», чернокожие разочаровались в цивилизующих результатах освобождения из рабства и возвратились к варварству: «Как и древние галлы, рубившие консулов, черная толпа стреляла в здание суда, наслаждаясь кровью и еще более дикими оскорблениями выживших. На протяжении многих дней они воплощали пьяную мечту о господстве негров и порабощении белых. Это была Африка, до того спавшая, но теперь прорвавшаяся в их натурах… Они хотели уничтожить тех, кто их освободил».
Губернатор Эдвард Эйр помнил о восстании сипаев в Индии и опасался общей бойни. Поэтому он объявил военное положение. Затем губернатор повесил и высек много сотен чернокожих, сжег свыше тысячи домов. Он также обвинил баптистского проповедника Г.У. Гордона, считая его ответственным за восстание, и добился его казни. Это было сделано по принципу: «Хотя он может быть и не виновен, это все равно пойдет ему на пользу». Так сказал Т.Х. Гексли, который объявлял, что не является негрофилом, но считает это худшим случаем политического убийства со времени судьи Джеффрейса.
В Англии споры из-за действий Эйра «накалились добела». Викторианцы, включая самых известных, разделились на враждующие лагеря. Каждый подкреплял свои аргументы римскими аналогами. Говорили, что апологеты губернатора, например, «обучены по классическим моделям» и знают только жестокие методы действий Рима. Защиту возглавлял Карлайл, который называл Эйра «смелым, мягким, великодушным и светлым человеком, которого бы я сделал диктатором Ямайки на следующие двадцать пять лет».
Упреждая язык фашизма, Карлайл считал: в такой роли Эйр сможет дисциплинировать «ленивого черного «джентльмена» с бутылкой рома в руке, безштанного, глупого и самодовольного, вокруг которого самый богатый регион на земле возвращается к джунглям».
Джон Стюарт Милл возглавлял оппозицию. Философ не добился обвинения и вынесения приговора губернатору, однако Эйра отозвали, и Ямайка оказалась под прямым управлением в качестве колонии короны.
Это важный ранний пример того, как белые поселенцы были обузданы имперской властью. За свои труды Милл получил множество оскорбительных писем — от «грубых шуток, слов и рисунков до угрозы убийства».
Весь эпизод показал, как выразился один современник, что ненависть к неграм, которая возникла на протяжении жизни всего одного поколения, «теперь странно характерна для почти всех англосаксов, за исключением профессиональных или сектантских филантропов».
В болоте расовых предрассудков росло физическое давление и использование силы для подавления беспорядков. «Мы слишком нежны по отношению к нашим дикарям, — сказал Теннисон Гладстону. — Негры — это тигры, негры — это тигры».
