Правительство ответило на демонстрации яростно, произошла целая серия агрессивных действий. Мятежи в Калькутте и Карачи были подавлены стрельбой из винтовок. Войска гарвалов восстали после подобных беспорядков на северо-западной границе, которые в итоге подавили при помощи бомб, танков и пулеметов. Толпы забрасывали камнями полицию в Пуне. Террористы совершили набег на арсенал в Читтагонге. Ганди осудил насилие, которое сам невольно вызвал. На майдане в Бомбее группа белых бойскаутов стала свидетелем того, какой эффект производило его присутствие: «На удалении, с другой стороны участка, покрытого бурой травой, мы увидели большую толпу местных жителей в белых головных уборах Конгресса. Они слушали мужчину в очках, который стоял на коробке из-под мыла. Еще дальше стояли ряды индийских полицейских в сине-желтой форме, в плоских круглых фуражках. Они держали бамбуковые дубинки в руках. Конная английская полиция в белых пробковых шлемах несла дозор. Об их местоположении можно было судить по небольшим облакам белой пыли. Мы наблюдали молча, не понимая слов выступающего, криков и пения толпы. Внезапно ряды индийской полиции стали наступать, бамбуковые дубинки закружились, словно пропеллеры, проходящие сквозь морские водоросли. Вскоре послышались крики охваченной паникой толпы, поднялись облака пыли. Ужас происходящего леденил нам кровь. Конная полиция бросилась в атаку. Последовал хаос. Толпа разбилась на части, и орды восставших понеслись мимо нас».
В мае Ганди арестовали.
Это привело к новому всплеску гражданского неповиновения — в форме прекращения работы и торговли, забастовок, бойкотов и пикетов. Иногда возбуждение выходило из-под контроля — например, в Бомбее, где какое-то время правила толпа. Но часто власти не встречали никакого сопротивления. Когда участники марша под руководством Сароджини Найду приблизились к солеварням в Дхарасане, расположенном в 150 милях к северу от Бомбея, то даже не подняли руки, чтобы защититься от ударов полиции, которые градом сыпались на их головы, наносимые бамбуковыми палками, окованными железом.
За одно утро один американский репортер насчитал двух мертвых и 320 раненых сатьяграхов, в то время как другой свидетель сказал, что к 10.30 утра почти семьсот человек получили ранения.
Борьба продолжалась на протяжении многих дней. Вице-король в письме королю-императору сообщил, что он «не мог читать без улыбки отчеты о нескольких сражениях» в Дхарасане, но заверил его: «Те, кто получили ранения, не могут сравниться с теми, кто хотел все это прекратить, заработав почетную контузию или синяки».
У Ирвина было любопытное чувство юмора: он находил предположение о том, что афганцы живут в деревьях, «восхитительным». Однако вице-король был добрым человеком (и зашел так далеко, что дал страдающему запором представителю Конгресса, мощному Валлабхе Пателю, собственную бутылку пива) и оценивал ограниченность сил.
К лету 1930 г. правительство объявило Конгресс вне закона. Оно отправило в тюрьмы свыше шестидесяти тысяч самых стойких националистов, среди них оказались оба Неру и несколько сотен женщин, чей выход из домов на улицы означал революцию.
Правительство очень быстро восстановило власть на улицах. Но Ганди завоевал сердца и умы. Ирвин признавал его моральную победу, понимал, что пострадал авторитет и власть британцев. Джавахарлал почувствовал, что Конгресс становится теневой властью. Это был режим ожидания. И сама Индия стала страной в ожидании.
* * *
Традиционная британская стратегия состояла в том, чтобы держать индийскую нацию в страхе и не давать ей ходу, подчеркивая разнообразие индийских народов. Консерваторы вроде лорда Биркенхеда и Уинстона Черчилля продолжали способствовать расколу на Индостане, чтобы продемонстрировать постоянную необходимость в благородном, великодушном, справедливом и беспристрастном Радже. Биркенхед публично преувеличивал, а частным образом приветствовал антагонизм сект и группировок, поскольку это означало, что «мы, и только мы одни можем играть роль авторов». В дальнейшем Черчилль признавался, что рассматривал «индо-мусульманскую вражду, как защиту и оплот британского правления в Индии».
Никто так не использовал расколы в Индии, как Черчилль. Он прилагал усилия, чтобы поставить под сомнение претензии Конгресса на выступление от имени нации. Этому помогала перспектива самой независимости. По мере того, как она стала маячить все сильнее и сильнее, различные сегменты индийского общества пытались все сильнее защитить свое положение в предстоящей демократии. В конце концов, как открыто признавал Джавахарлал Неру, демократия «означает обуздание и принуждение меньшинства большинством». Поэтому шестьсот князей, которые получили Консультативную палату в 1921 г., пытались сохранить свои феодальные привилегии. Доктор Б.Р. Амбедкар потребовал отдельных избирательных округов для пятидесяти миллионов неприкасаемых, которых он представлял. Ганди отверг это требование на основании того, что подобное разрушит единство 250 миллионов индуистов Индии. Почти восемьдесят миллионов мусульман и пять миллионов сикхов уже получили зарезервированные за ними привилегии и право участвовать в голосовании. Но оба сообщества пытались получить другие преимущества. Так, Джинна попытался закрепить власть мусульман в провинциях и в будущем Парламенте. Он хотел треть мест плюс право вето на законы, вредящие исламским интересам. Когда Конгресс с презрением отверг его предложение, Джинна объявил о расхождении их путей и отправился в путь, который приведет в Пакистан.
Этот путь был отмечен всплеском насилия и враждой между группами населения по национальному и религиозному вопросу. Частично он стал реакцией на возрождение индуизма, частично — выражением мусульманской воинственности, а отчасти — ответом на местные провокации. Гонги звенели перед мечетями, ритуально приносились в «жертву» коровы, сталкивались религиозные процессии. Такой раздел фактически угрожал ниспровергнуть британское правление, которое, как надеялся Ирвин, завершится обустройством в Индии самого большого доминиона из всех.
Сам он просил объединенными усилиями остановить борьбу, чтобы «строить индийскую нацию». Хотя Ирвин был старомодным «тори», он соглашался с либералом Саймоном, что Индостан обладает «неотъемлемым единством в многообразии». Если кто-то и воплощал это единство, так это был Ганди, чья духовная власть и влияние превосходило фракционные различия. Он один предлагал выход из индийского тупика.
Поэтому вице-король пытался умиротворить махатму, и безоговорочно, без каких-либо условий выпустил его из тюрьмы в конце января 1931 г. Тем временем Мотилал Неру умирал в характерном стиле. Поскольку его отношения со Всемогущим были сердечными, он ожидал переправиться через реку Вайтарани, индуистский Стикс, в «моторной лодке с мощным двигателем «Роллс-Ройс»». Его последними словами, обращенными к Ганди, была фраза: «Меня не будет здесь, чтобы увидеть сварадж. Но я знаю, что ты победил, и вскоре все получишь».
Как горько заметит Черчилль, вначале Ирвин пресмыкался перед Ганди, а потом (как лорд Галифакс) пресмыкался перед Гитлером. «Ирвин? — восклицал он в частной беседе. — Лорд ползающий и извивающийся будет лучшим именем».
