Несмотря на весь упор на джентльменство, клубы частенько становились ареной для хулиганства. Участнки оскорбляли и били на слуг. Они устраивали шумное и бурное веселье, в ходу были грубые развлечения и шутки. В клубе «Джимкана» в Нью-Дели во время войны один полковник попытался колоть орехи, бросаясь ими в портрет короля-императора, но вместо этого разбил стекло.
Участники кидались друг в друга булочками и рогаликами, хотя в отличие от постоянных посетителей «Сент-Джеймс-клуба», похоже, не «поливали друг друга портвейном». Они увлекались яростной враждой и стычками. Ссоры в Гонконгском клубе в 1890-е гг. отравили светскую жизнь всему европейскому сообществу.
Во время спора из-за виста в Бомбейском клубе некий мистер Ашбернер направил поток площадной брани в секретаря, капитана Уолша, которого грозил ударить. Ашбернер повторил «со смаком неприличный оскорбительный термин «барншут» [ненормативное ругательство], добавив к нему грубое английское бранное слово, так приятное для его мерзкого рта — «чертов».
Очевидно, главной целью учреждений вроде Лагосского клуба было поглощение участниками большого количества крепких спиртных напитков. Этот клуб был известен как «Цистерна джина», а выпитые дозы часто вели к «буйному разрушению собственности».
Клуб «Хай-Рейдж», который украшали не только оленьи рога, но и головные уборы вышедших в отставку плантаторов, выращивавших чай, которые буквально вешали там свои шляпы, ценил «традицию разбивания стаканов участниками». Они ломали мебель и уничтожали бильярдные столы. Развлечением в клубе «Скричерс», сформированном офицерами Королевских ВВС в Индии во время войны, был «концерт сталкивающихся в воздухе самолетов, который завершался полным разрушением пианино».
Маловероятно, что такое поведение могло убедить жителей колоний в том, что ими правит высшая раса. Это давало возможности и критикам на родине. Бертран Рассел назвал империю «выгребной ямой для британских нравственных отбросов». Проявления жестокости оказывались типичными. Ее британцы могли использовать для сохранения своей монополии и в микрокосме (на уровне колониального клуба), и на широких просторах империи.
Это очень ярко проявлялось в Шанхае, самой богатой британской цитадели на Дальнем Востоке. Грубо говоря, эта коммерческая столица Китая, многонациональные космополитские ворота во внутреннюю часть страны, расположенные в огромной желтой дельте Янцзы. Шанхай не являлся частью империи. Но британцы, хотя их значительно превышали количественно японцы, контролировали международное поселение порта, открытого по договору для внешней торговли. Это делалось через Шанхайский муниципальный совет.
Британцы вели себя с автократическим высокомерием и надменностью. Например, они запрещали собакам и китайцам заходить в парк Хуанпу — городской сад напротив британского консульства в прибрежной части города, по стилю напоминающей Манхэттен. Они называли себя «шанхайлендеры» и наслаждались поразительно привилегированным образом жизни. Англичане ездили на блестящих «Бьюиках» и покупали вещи по последней моде в освещаемых неоновым светом универмагах вроде «Сан-Сан», незаконно играли в азартные игры в «Колесе» на Норт-Хонан-роуд. Имелась и игра «заяц с собаками», во время которой преследовали егерей, одетых в розовое.
Британцы курили сигары и пили коктейли под отдельно стоящей колокольней в венецианском стиле, относящейся к гостинице «Катай» в стиле ар деко. Эта гостиница стала местом встречи и для квази-империалистов — американцев, которые копировали манеры британцев и громко приветствовали и восхваляли друг друга.
Но тайпаны населяли «небо поверх ада». Под серыми небоскребами вытянулись нездоровые трущобы, предприятия, на которых существовала потогонная система, базары, бордели, фабрики, склады товаров и опиумные притоны трех миллионов китайцев, проживавших в городе. У них даже имелась колония прокаженных. В лучшем случае большая часть «шанхайлендеров» считала эту преисподнюю мрачным фоном и декорациями к своему ослепительному существованию. В худшем они считали, что изуродованные нищие, больные проститутки, туберкулезные кули, наркоманы и дети-рабы являлись отбросами, которые следует сметать с улиц.
Власти часто сжигали кишащие паразитами, отвратительные и вредоносные поселения китайцев, состоявшие из лачуг. Они ежедневно контролировали преступный мир при помощи муниципальной полиции Шанхая. Полицейские подразделения были более криминальной организацией, чем обычно: по крайней мере, половина офицеров участвовала в торговле опиумом. Во всем другом муниципальная полиция Шанхая напоминала английские карательные отряды в Ирландии, поскольку представители средних рангов являлись британскими сержантами, окрепшими и огрубевшими в траншеях. Гангстеры, с которыми они сталкивались, собирались не только их убить, но и съесть их восточноевропейских овчарок, используемых на службе в полиции. Поэтому сержанты-полисмены без колебаний применяли пытки и убивали, даже не удосуживаясь зарегистрировать убийство кули. В недавно опубликованной биографии одного такого сержанта, Мориса Тинклера, дается подробный отчет о его фашистских наклонностях и отношению к «этим желтым китайским свиньям». В результате полицейской жестокости в начале 1920-х гг., как он сообщал, «они ненавидели иностранцев гораздо сильнее, чем во время Боксерского восстания».
По иным (хотя и схожим) причинам, японцы разделяли эту ненависть к британскому доминированию. В 1939 г. сам Тинклер, к тому времени служивший надзирателем за рабочей силой на хлопкопрядильной фабрике, был убит во время столкновения с силами японцев. В официальном отчете утверждалось, что он «столкнулся» со штыком.
Японским штыкам предстояло на головокружительной скорости нанести смертельной урон британской власти на Востоке. Это происходило из-за того, что белая власть стала пустой оболочкой. Британия все еще оставалась богатой, она владела более чем половиной иностранных инвестиций в Китае стоимостью в 250 миллионов фунтов стерлингов. Но империя уже не была сильной. Во время Эфиопского кризиса 1935—36 гг. один старый крейсер и четыре эсминца были вынуждены устроить шоу, показав, будто бы они являются флотом китайской базы.
На самом-то деле показную, но хрупкую позицию Британии в Азии символизировал Шанхайский клуб. Это великолепное здание имело гранитный фасад с колоннадой, с куполами в итальянском стиле, холл из черного и белого мрамора, обитую дубовыми панелями комнату в яковетинском стиле и, конечно, самый длинный в мире бар. Ноэль Ковард говорил, что если улечься на пол, можно увидеть земной изгиб.
Однако из этого клуба британцы могли только наблюдать (с ликованием в 1932 г., но с опаской в 1937 г.), как Япония бомбила и обстреливала «местный город». Страна Восходящего Солнца, казалось, готовилась затмить империю, в которой никогда не заходит солнце. Без американской поддержки, как сказал один ведущий английский дипломат, «нам придется проглотить любое унижение на Дальнем Востоке».
Бессилие лишало уверенности в себе, а эта уверенность жизненно важна для престижа. Это усиливало дискомфорт из-за сомнительной обоснованности, справедливости и техники правления белых людей. Некоторые британцы даже отстранились от жизни клуба, который был со своей всеохватывающей системой тотемов и табу воплощением и олицетворением имперского существования. Джордж Оруэлл ни в коей мере не был единственным, кто выступал против «кодекса настоящего сагиба».
