А вот что за мысль сформировалась только сейчас.
Вряд ли правильным будет считать, что в Москве заинтересованность в этих тканях возникла только после решения открыть такую клинику здесь. Кто-то из наших граждан пользовался услугами «Лазарета» и раньше. Например, Загорский-Роялист. Интересно, сам ли он оплатил все расходы? Или кто-то, как мы привыкли говорить, спонсировал?
Так, один вопрос, значит, возник.
Тут же напрашивается и второй: кто спонсировал? Кто Роялиста направил? И — очень важно: только ли его?
Если Загорского в самом деле облагодетельствовали, то кто-нибудь из земляков. Какой-то авторитетный господин. Почему? Зачем? Ну, туг особенно ломать голову не приходится.
Как правило, никакое серьезное дело, противоречащее закону, нельзя реализовать, не имея, мягко выражаясь, доброжелателей в государственных органах, ведающих теми областями, в которых это дело ведется. Таких людей в эти органы или внедряют (тоже своего рода трансплантация, усмехнулся про себя Мерцалов), иногда предварительно освободив нужное кресло от занимающей его персоны (но это путь не быстрый и не безопасный для исполнителей), или покупают на месте. На корню, так сказать. Платят в зависимости от возможностей приобретаемого чиновника. Часто — очень хорошие деньги…
Кроме денег, могут быть ценности — от перстня с бриллиантами до «линкольна», яхты, загородного дома на имя троюродной племянницы какой-нибудь…
Но разве это самые ценные вещи в мире?
Нет. Давно уже и хорошо известно: нет на свете ничего ценнее здоровья, дороже его. Так что вполне может получиться, что взятку — именно так будем называть — могут дать в виде здоровья. Особенно если оно расшатано и морскими прогулками его уже не восстановишь. Нужна, скажем, серьезная операция. Заменить перетрудившееся в ходе головокружительной карьеры сердечко, скажем. Или изношенную от чрезмерного потребления мирских благ печень. А у нас без «употребления» до сих пор серьезные дела не совершаются. Сейчас, говорят, такая практика пошла: если, допустим, рачок поджелудочной, ранее неизлечимый, захвачен вовремя, пока не дал метастазов, — а это даже у нас научились делать, — то виновный орган просто, так сказать, снимают с работы и бросают на помойку, а вместо него ставят свеженький, здоровенький. И главное — хорошо приживляют. И дело с концом.
Вот ты, скажем, обратился Мерцалов к себе самому (мысленно, конечно; подобные мысли вслух он даже наедине не позволял себе произносить по многим понятным причинам), ты, полицейский генерал с заслугами, узнай ты на очередной медкомиссии, что завелась в тебе какая-то пакость, и позвони тебе хорошо информированный некто, и предложи доброжелательно: господин генерал, любезный наш Сергей Симонович, наслышаны мы о вашей ситуации и предлагаем — из чистого человеколюбия, разумеется, — дать вам возможность пройти курс лечения в первоклассной западной клинике, где что ни хирург, то звезда, где к вашим услугам все на свете… Там вам что следует заменят, наладят с полной гарантией на предстоящие, самое малое, лет двадцать, а то и поболе, и выйдете вы оттуда сильно помолодевшим и красивым, небывало энергичным и с новыми силами возьметесь за вашу глубоко полезную работу… Нет, мы понимаем, о чем вы сейчас подумали: что один день в клинике стоит не меньше, чем вы в год зарабатываете, да плюс еще сама операция или даже операции, да стоимость донорских тканей и все такое. Но вы не сомневайтесь: мы вас туда не только рекомендуем — мы добьемся того, что они это сделают, так сказать, gratis, по-русски значит — на халяву: они, видите ли, нам многим обязаны и отказать не смогут. Так что, как вы уже, несомненно, заметили, никакие деньги, никакие страшные суммы тут даже теоретически не фигурируют Что мы от вас взамен потребуем? Да ничего, совершенно ничего, вы не тот, от которого можно что-то требовать; мы просто уповаем на то, что человек вы совестливый, захотите как-то нас отблагодарить, услуга за услугу, а уж если захотите, сами найдете способ…
Вот так будут тебе журчать по телефону, причем не по обычному городскому, а по специальному, защищенному от всяких неприятностей вроде прослушивания, — по тому телефону, чей номер они неизвестным образом ухитрились узнать, хотя в этом доме он никому, кроме самого Мерцалова, неизвестен; а ты слушаешь, и перед глазами твоими стоит красный ящик с косыми стенками, а в нем — ты, бездыханный, служебные веночки; твой преемник дрожащим голосом произносит: «Спи спокойно, дорогой друг, память о тебе навеки.
.» К тому же идет мелкий нудный дождик, обязательно будет дождик в тот веселый день, потому что ты такой погоды и при жизни терпеть не мог, и вода понемногу набирается там, куда твое последнее жилье сейчас опустят на длинных полотнищах, непременно перекосив при этом… Вот такая картина встанет перед твоими глазами, и ты вспомнишь с сожалением, что так и не добрался до таких чинов-званий, чтобы подобное лечение обеспечить себе за казенный счет, и мелькнет мыслишка: «В конце концов, я первый, что ли? Да и вообще никто ничего доказать не сможет, потому что все, понятно, будет оформлено как часть благотворительной программы, существующей, как известно, у этих клиник. Нет, никак нельзя так легкомысленно отнестись к своей жизни, не чьей-нибудь, чтобы взять и отказаться от нее ради какого-то неведомого принципа, от которого ни жарко ни холодно… Да и чего они потом от меня потребуют? Им ведь и пригрозить можно…» Вот такие мысли промелькнут, вытесняя другие: о том, что у них все будет, разумеется, оформлено как оплаченное, и все цифры проставлены, каждая на своем месте, и имя твое четко обозначится. И ты, покашляв немного от волнения, скажешь в микрофон немножко не своим голосом: «Не знаю, откуда у вас такая информация, я чувствую себя прекрасно… Но вообще-то не отказываюсь встретиться, поговорить на всякие темы — и о нашем здравоохранении в том числе…» Да, думал дальше генерал Мерцалов, я-то, быть может, устоял бы даже в этой хреновой, прямо скажем, ситуации, потому что в разные периоды моей службы столько в меня стреляли — и попадали не раз, что такого рода печальные картинки ко мне давно уже не приходят, иначе и служить невозможно; но не всякий, далеко не всякий удержался бы, и чем выше человек, чем больше он от жизни берет, тем скорее согласится. Взятка здоровьем, взятка жизнью — самое действенное средство…
А что из этого рассуждения следует? Весьма возможно, прежде чем у нас организовывать подобную клинику, заинтересованные люди постарались подвести под нее хороший фундамент. Найти нужных людей и купить их по сходной цене. Нужных не только для того, чтобы не получить от властей отказа, но скорее даже ради другой надобности: обеспечить потом хорошее функционирование тропы, по которой пойдет контрабанда. И если этим занимаются люди с размахом, то они, чего доброго, постараются сделать тропу многофункциональной… Что тут задействуют? Таможню. Границу. Что еще?..
Он снял трубку, потыкал пальцем в клавиши.
— Пал Палыч? Мерцалов.. Как живете-можете9 Мы? Слава Богу, все благополучно… Ну, от вас не скрыть: звоним исключительно по необходимости У меня просьба: интересует меня состояние здоровья личного состава таких вот департаментов… Под одним углом зрения: не лечился ли кто-либо из них в зарубежных клиниках фонда «Лазарет», если да — место, время и все с этим связанное, что может найтись. Да понимаю я, что тут, как говорится, корма для трех ослов на три года, но ведь ваша служба, говорят, лучшая в России и не только.. А уж за мной не пропадет, вы знаете. Когда? Лучше бы вчера, но раз нельзя, то хотя бы очень быстро. Дело темповое, Пал Палыч. Промедление — проигрыш. Ну, спасибо. Жду с нетерпением… Если понадобится еще что-нибудь — в смысле дополнительных данных, — позвоню… Да не ужасайся, работенка-то пустяковая, если вдуматься!
