— А если не найду?
— Замети все чисто.
— Это как?
— Купи зажигалку за двадцать пять центов… И чтобы ничего не осталось. Теперь понял?
— Все ясно.
— Сделаешь — доложишь. Перед тем как идти в операционную палату, Урбс вызвал начальника охраны.
— Ты говорил с этим недоделком?
— С пигмеем? Попробовал.
— И что он?
— Не хочет разговаривать. Молчит. Да я вам сразу сказал: бесполезно. Он с нами работать не станет.
— А до него дошло, что в случае чего…
— Он вовсе не дурак. Все понимает.
— Тогда кончай с ним. И подготовь парочку контейнеров — из тех, в которых мы раньше отправляли.
— Попозже. Когда будут отходы, с ними вместе и упрячем. Однако надо будет и его… разделать. Сами займетесь?
— Только этого не хватало… — поморщившись, пробормотал Урбс. Вздохнул. — Ладно. У меня две операции, после них подашь его.
— Слушаюсь. Мы что, по-старому будем работать? Не засветимся?
— Не должны. Иди. Пока все, — сказал Урбс и кивнул.
Ему еще предстояло мыться и переодеться для операции. Конечно, с этими пациентами можно было бы обойтись и без таких тонкостей. Но Урбс привык выполнять правила. В отличие от законов, соблюдать которые не собирался.
Билеты на борт, вылетавший в Карачи, уже начали регистрировать. Ева крепко держала Милова за руку, словно боялась потерять его — на сей раз навсегда.
Ева крепко держала Милова за руку, словно боялась потерять его — на сей раз навсегда. Он обнял ее за плечи, но в этом движении она ощутила какую-то рассеянность, что ли. Ей стало обидно.
— Все по-мужски, да? — сказала она, и в ее голосе Милов почувствовал холодок.
— О чем ты, прекрасная женщина?
— О тебе. Весь пыл твой остался там… в машине. И я тебе уже безразлична.
— Господи, глупости какие! — сказал он и поцеловал ее. Ева мотнула головой:
— Из милости — не надо.
— При чем тут «из милости»… Просто задумался. Прости. Больше не буду.
Она не стала уточнять, чего именно он больше не будет. Знала, что человека в таком возрасте уже не переделаешь: надо или принимать его таким, каков он есть, или отказаться вообще. Может быть, последнее? Она решила подумать об этом позже.
— Все в порядке, — сказала она, — не обращай внимания. Знаешь же, что мне всегда не по себе в такие минуты… Ладно. А твой самолет когда?
— M-м… Еще не знаю.
— Ты же взял билет на моих глазах!
— Right. Но боюсь, что сейчас придется его сдать.
— Ага! Вот почему ты так любезничал с кассиршей…
— Ева, Господи! Что только тебе приходит в голову!..
— Найди более правдоподобное объяснение.
— Этот циркач. Дрессировщик.
— Вероятнее всего, он уже мертв. Да и какое тебе дело? Ты из другой полиции.
— Что-то там было не так. Его разбитый талисман слишком напоминал электронную схему. Сейчас я точно припоминаю: плоские обломки с блестящими точками… Словно расколотая плата.
— Да тебе-то что?
— Откровенно говоря, сам не знаю. Но, если удастся, попытаюсь найти его квартиру. Вероятнее всего, он, как и все подобные артисты, живет в своем трейлере, а в других перевозит носорогов.
— Уже не живет. Жил. И перевозил.
— Ты права, конечно.
— Но, где бы он ни жил, что тебе до него? Не терпится расследовать убийство в стране, где ты не имеешь на это никакого права?
— Нет, убийством пусть занимаются власти, не собираюсь отнимать у них хлеб. Но что-то заставляет меня поинтересоваться…
— Твоя хваленая интуиция?
— Я к ней отношусь достаточно серьезно.
— Знаю. Извини. Все равно мне тебя не переубедить — бесполезно… Не забывай, что мне очень хочется увидеть тебя еще раз, и еще, и еще раз — живым и даже здоровым. А тебе уже не двадцать лет…
— Мне очень много лет, но я еще не разучился работать. Успокойся: лезть на рожон я не собираюсь.
Эти слова он произнес по-русски, и она не очень поняла.
— Куда ты не собираешься лезть?
— Не собираюсь нарываться на неприятности.
— Обещай!
— Я имею в виду — излишние. Послушай, а ведь посадка уже заканчивается. Боюсь, что тебе надо поторопиться.
— Поцелуй меня.
Милов не заставил ее повторять.
Он подождал еще — до той поры, когда далеко за громадными стеклами второго этажа пронесся 737-й и уже на пределе видимости круто пошел вверх по невидимому склону; небесный скалолаз.
Лишь убедившись, что взлет прошел благополучно, Милов покинул аэропорт, на стоянке расплатился и сел в машину, свернул к городу, метров через пятьсот съехал в дозволенном месте на обочину и вылез. Он обошел джип кругом, словно оглядывая, можно ли в таком виде въезжать в город, на самом же деле Милов следил, не остановится ли случайно еще кто-нибудь в поле его зрения, спереди или сзади — все равно. Не заметил. Снова уселся, включил контроль. Было чисто; за время стоянки никто не подсунул «жучка». Позади солнце зацепилось за горизонт; еще несколько минут — и упадет тропическая темнота. Он врубил скорость и поехал, предварительно установив на компьютере цель: все тот же цирк, представление в котором сегодня завершилось так необычно.
Он вел машину спокойно, но по мере приближения к цели им все больше овладевал рабочий настрой, иными словами — готовность сталкиваться с неожиданностями и «укрощать» проблемы. В последний раз он пережил такое состояние совсем недавно — во время бегства из Приюта Ветеранов. Именно там начались странности — и продолжаются до сих пор, понемногу увеличиваясь в счете.
Цирковой караван располагался, как оказалось, совсем недалеко от шатра — на обширной забетонированной площадке, обнесенной высоким и прочным бетонным забором, да еще с проволокой наверху. Ничего удивительного в этом не было: шапито был предназначен лишь для представлений, в нем не было конюшен, зверинца и других помещений, необходимых при работе с животными. Не так уж редко среди них появлялись серьезные хищники, и забор нужен был не для того, чтобы предотвратить похищения, а наоборот — обезопасить людей от какого-нибудь хищного беглеца. Не смог бы тог преодолеть и крепкие, массивные ворота.
Перемахнуть через такое заграждение, даже имея при себе весь нужный для этого наряд, Милову вряд ли удалось бы. Будь он годиков на десять-пятнадцать помоложе… Но и тогда подобная эскапада вряд ли закончилась бы успешно. Площадка была хорошо освещена, в городке между трейлерами го и дело проходили люди: до сна было еще далеко. Милов, впрочем, и не собирался штурмовать крепость с негодными средствами. Он старался действовать везде, не выходя за рамки закона, что было совершенно естественно для полицейского.
Оставив машину на стоянке перед цирком, он, ни от кого не скрываясь, направился к воротам. Предъявил полученное по факсу удостоверение Интерпола и был почти сразу пропущен. Его не спросили о цели визита: похоже, здесь, как и во всем мире, полиция предпочитала задавать вопросы, а не отвечать на них.
Милов воспользовался этим своим правом и спросил, где располагается трейлер дрессировщика. Ему объяснили.
— Но полиция там уже была.
— Знаю, — кратко ответил он и двинулся в указанном направлении.
Вскоре он увидел нужный ему трейлер; дверь его была опечатана. Иного Милов и не ожидал. Он прошел дальше; следующие два, той же окраски и с той же размашистой надписью «Morgan's Marvellous Rhinos», явно предназначались для рогатых артистов. Задние двери первого фургона были приоткрыты. Милов осторожно заглянул. Там было пусто. Интересно. Видимо, с животными в отсутствие дрессировщика никто так и не смог справиться. Что же, они до сих пор топчутся на манеже? Или их просто пристрелили, усыпили — короче говоря, избавились? Были ли у Моргана (фамилия, решил Милов, скорее всего артистический псевдоним) ассистенты? Шоферы? Даже если дрессировщик сам водил свой трейлер, то самое малое еще двое должны были обслуживать фургоны. Где они сейчас? Дают показания в полиции либо сидят в ближайшей пивной, пытаясь понять, что же им теперь делать?
