— У Фомы. Прямо как у нас — к самому тыну примыкает.
Ты это к чему?
— Сейчас объясню, деда. Только скажи: у кого подворье близко к тыну стоит — у Егора или у Фомы?
— У Фомы. Прямо как у нас — к самому тыну примыкает. Да чего ты задумал-то?
— Ты говорил, что десятники Егор или Фома к смутьянам примкнуть могут. Мол, обижены на тебя: Егор за бороду отрубленную, Фома за морду битую. А если слушок пройдет, что Фома громче всех на вонь ругался, а Касьян с Тимофеем обиделись и решили: коли мастерские за тын выносить придется, то поставят их аккурат напротив подворья Фомы? От запаха-то никакой тын не закроет!
— Хе-хе, ну удумал! — развеселился дед. — Да Фома им только за мысли такие… Хе-хе-хе.
— Потом добавить можно будет, что Фома как узнал, так грозился мастерскую вонючую поджечь.
— Поверят! Ей-богу, поверят! Фома на руку скор. Анюта, как думаешь?
Мать ответила неожиданно серьезно и строго:
— Плохо думаю, батюшка. Все село между собой перессорим. Не дело это, худо обернуться может.
— А сейчас у нас что? Тишь да благодать? Умиротворение в человеках и благорастворение на воздусях? — Дед тоже стал серьезен и строг. — Ты вот о чем подумай, Анна Павловна: чем сильнее мы смутьянов между собой перессорим, тем меньше твоим девкам народу из самострелов дырявить придется! Думаешь, это так легко — человека убить? Да еще девке молодой! Это в забор стрелять легко, а в живую душу… Не каждая и решится, как ее ни натаскивай. И правильно! Бабам рожать, а не убивать надо. Противно убийство женской натуре — невместно! Так что стреляйте-ка вы, бабоньки, лучше языками. Это дело для вас привычное, но, бывает, не менее убойное. Ну а если уж до крайности дойдет… Ты своему войску объясни: дом свой защищать будут, детей, кровь свою… Вот так!
Дед помолчал, словно смутившись собственной патетики, побарабанил пальцами по столу. Никто из присутствовавших не решался нарушить тишину. Наконец дед вздохнул и оторвал взгляд от столешницы.
— Всё! Ступайте, бабоньки, нам с Михайлой еще о дедах воинских поговорить надо. Это вам слушать без пользы, да и неинтересно. Самых языкастых баб да девок посылайте к колодцу. Да не к одному, а ко всем. Только не вываливайте все разом, что мы тут навыдумывали, постепенно надо. Так, Михайла?
— Так, деда. И еще: пусть внимательно следят за тем, как их слушают. Если не заинтересуются, то сразу же умолкнуть! Если заинтересуются и начнут обсуждать — тоже умолкнуть и слушать внимательно, как разговор пойдет. Потом все, что услышат, пусть тебе, мама, пересказывают. Будем обсуждать, что дальше делать. Главное — не передавить, чтобы не пошли разговоры, что это мы слухи распускаем. Тогда — всё, конец. Все на нас поднимутся.
— Кхе! Все понятно? — Дед по очереди глянул на невестку и ключницу. — Да ладно, вы бабы умные, чего вас учить. Ступайте. Листвяна, вели пивка, что ли, принести. И закусить.
— Батюшка! — Мать укоризненно покачала головой. — А не хватит ли? Четвертый день…
— Перестань, Анюта. Не с утра ж, вон темнеет уже. А разговор у нас долгий, чтобы всухомятку… Листвяна! Пива и закусить!
На этот раз мать смолчала. Дед с внуком остались одни.
Дождавшись, пока за женщинами закроется дверь, дед зло сплюнул и с очень натуральным омерзением в голосе произнес:
— Стыдобища! Бабьими языками воевать! Дожили, едрена-матрена!
«А вот это вы зря, граф, я же видел, что вам идея понравилась! Хотите изобразить, что честному воину сплетнями заниматься противно? А еще говорят, что бабы притворщицы.
Да старые козлы кокетничать и жеманиться не хуже продувных потаскух умеют! Ну ладно, ваше сиятельство, желаете, чтобы вас поуговаривали, ради бога! Мне не жалко».
— Деда, на войне все средства хороши. Считай это военной хитростью.
— Военной… Тьфу!
— Сплетни, слухи, вообще разные сведения и известия в умелых руках страшнее стали отточенной.
— Сам понимаю! А только… все равно гнусность это. Война твоя ифро… ифо… Тьфу! И не выговоришь!
— Информационная. Проще — война за умы.
— Так бы и говорил. Все равно гнусность!
«То-то ты этой гнусностью так увлекся. Ладно, пускаем в дело главный калибр!»
— Сказано, что поднявший меч от меча и погибнет. Наши противники клеветнический меч первыми подняли, мы только защищаемся. И не просто защищаемся, а пытаемся сохранить жизни людей, которых в противном случае пришлось бы убивать, а значит, души их, отягченные грехами, обречены были бы на вечные муки. Мы не только жизни спасаем, но и души. Нас в этом деле любой духовный суд оправдал бы!
— Кхе…
«Демагог вы, сэр, и место ваше в парламенте, который — от слова «парле», то есть трепаться. Хватит! Я — не поп, грехи отпускать права не имею. Меняем тему».
— Деда, а ты откуда знаешь, что Никифор именно семьдесят четыре доспеха привезет?
— Чего?
Дед, видимо, настроился выслушать длинную утешительную проповедь и не сразу понял смысл вопроса.
— Я спрашиваю: откуда ты так точно знаешь, что именно Никифор привезет?
— А-а. Так я на Княжьем погосте Никифорова приказчика встретил. Никифор его послал с тремя работниками все тут подготовить к его приезду. Аж на четырех ладьях придет! Надо же будет все разгрузить, куда-то прибрать… Ну и вообще…
— А сколько учеников для воинской школы он привезет?
— Написано: четырнадцать.
— Где написано?
— Так в грамотке! Никифор мне все отписал: чего привезет, сколько, когда ждать…
— И когда?
— Да денька через два-три, я думаю.
— Понятно… Деда, мы еще о прежнем деле недоговорили. Как мы узнаем, что на нас напасть собираются? Данила предупредит?
— Догадался? Кхе! Смутьяны — мужи тертые, тоже догадались наверняка. Ну вот пусть и думают, что у меня вся надежда только на Данилу.
— А на самом деле?
— Кхе… А не много знать хочешь?
«Да, агентуру раскрывать не положено. Ну и ладно, мне в общем-то и ни к чему знать. Главное, что у деда агентура имеется. А я-то, дурень, Афоню вербануть пытался. Вербанул, тудыть твою… Стоп! Приказчик!!! А не для него ли мать наряжается? Надо будет глянуть, что за тип. Если приличный человек… Нет, не мое дело. Снегопад так снегопад… Пусть мать порадуется, все равно весной в Туров уедет».
Дед, неправильно поняв Мишкино молчание, заговорил примирительным тоном:
— Ладно, не дуйся. Холоп у Кондрата есть. Два года назад у него родня отыскалась — весточку с гребцом на Никифоровой ладье прислали. Но родня небогатая, выкупить его не могут. Я ему волю обещал, если все по-нашему повернется.
Холоп у Кондрата есть. Два года назад у него родня отыскалась — весточку с гребцом на Никифоровой ладье прислали. Но родня небогатая, выкупить его не могут. Я ему волю обещал, если все по-нашему повернется. Холоп, конечно, многого не знает, но если сравнить то, что он рассказывает, с тем, что они Даниле врут, очень о многом догадаться можно.
«Бог ты мой, дед еще и разведывательной аналитикой занимается! Да где ж он этому всему научился-то? Вообще ничего не понимаю: имея таких профессионалов (а дед-то, конечно, не единственный), так легко поддаться татарам… М-да, управленцы из Рюриковичей, как из заднего места соловей».
— Деда, так, может, и у нас кто-то им доносит? Народу-то на подворье…
— Может, конечно, и так быть, но пока никто не замечен. Девки из материного «войска» по очереди не спят, за соседями присматривают. Троих уже изловили, да все не то.
