15 апреля
Вернувшись ночью с пробежки, я включила те-лефон и прослушала все оставленные за последние недели сообщения. Звонили все. Директор Хрис-тианской гимназии, Биттен, Кшиштоф и другие. Удивило сообщение от мамы Констанции, никак не ожидала. Голос у нее был очень встревоженный и она просила перезвонить ей при первой же возмож-ности, даже ночью. Я позвонила, и оказалось, что Констанция пропала, ее нет уже пять дней. Они не знают, где она. Полиция начала расследование. Я спросила, проверяли ли уже в конюшне. Да, проверили. У мамы был такой несчастный голос, что мне не осталось ничего другого, как рассказать ей, что Кшиштоф пару раз заставал Констанцию у ме-ня дома с психогейром. В трубке стало тихо, потом она спросила, кто такой психогейр. Я ответила, что это к нему я ходила говорить после гибели мамы, папы и Тома и что они с Констанцией встретились у меня в больнице после той моей маленькой не-удачи. Он психиатр, сказала я, и любит животных, а так ему лет сорок, у него жена и двое детей, он сам печет хлеб, и это пожалуй все, что я о нем знаю. Мама спросила, не думаю ли я, что у них близкие отношения, и я ответила да, потому что я правда так думаю. Она попросила меня позвонить, если Констанция объявится. Она даже вынудила меня пообещать ей это, не уверена, что сдержу обещание. Как-никак Констанции уже восемнадцать, и она вольна делать что хочет.
Даже если ее родителям не нравится, что она завела роман с сорокалетним психиатром, это ее право. Более того, она может завести романы хоть с целым отделением психи-атров, и родители никак не смогут ей помешать. Такова жизнь. Большие девочки все решают сами. Потом, после стольких лет жизни в роли девочки- увлекающейся-лошадьми должна же она взбрык-нуть. Меня это не удивляет. Констанция взросле-ет. А справедливо говорится, что деревьям бывает больно, когда распускаются почки. Мама Констан-ции перезвонила попозже и сказала, что психогейр тоже пять дней как исчез. В промежутке я пого-ворила с Кшиштофом, он рассказал, что всю про-шлую неделю то и дело заходили психогейр с Кон-станцией и превратили мой дом в склад своих ве-щей и разных мелочей, которые они потихоньку приносили туда, чтобы не вызывать подозрений, так он думает. В конце концов они набили чемо-даны одеждой для пляжного отдыха, и больше он их не видел. Они не сказали, куда собираются. И не взяли с собой Финч Хаттона. Вот она, цена их хваленой любви к животным. Пока идет обыч-ная будничная жизнь, почему бы не поиграть в симпатичную зверюшку, а как только такие доб-рячки соберутся отдыхать, тут же от нее отделыва-ются. По-моему, это однозначно характеризует их не с лучшей стороны.
17 апреля
Сегодня я пробежала свой первый марафон. Солнечным днем через весь Лондон. За четыре ча-са сорок четыре минуты. 444. Почти что число Са-таны. Я устала очень, но не вусмерть. Я могла бы, наверное, бежать быстрее, но не отважилась, са-мым важным для меня было не сойти с дистанции. Потом тихим шагом вернулась в отель, чувствуя, что мама, папа и Том смотрят на меня сверху и гордятся мной. Я несколько раз взглянула в небо и подмигнула им. Это так приятно — по-детски думать, что они меня видят. И стараться ради них.
18 апреля
Прочитала в газете, что некто Раймонд умер вче-ра во время марафона. Ему было пятьдесят девять лет и он в восьмой раз участвовал в Лондонском марафоне. И в какой-то момент упал — и все, точно как папин знакомый. Сердце не выдержало. Нет бы это была я! Но я так чертовски молода. Сердце у меня наверняка в полнейшем порядке. И при не-удачном стечении обстоятельств будет биться еще лет восемьдесят. Это никуда не годится. Я обязана вмешаться. Надо ехать в Конго — под перекрест-ный огонь противоборствующих группировок.
20 апреля
Я по-прежнему в Лондоне. Этот город пред-ставляет миллион интереснейших возможностей, но я ими не пользуюсь. Только бегаю и пишу о Солнышке. Для меня это развлечение, как для дру-гих отгадывание кроссвордов. Я пишу о несчаст-ной девушке, в которую вселился Сатана. И сама не знаю, на кой ляд сдалась мне эта Солнышко. Я вообще ничего не знаю.
22 апреля
Когда я пытаюсь проследить, как работала моя мысль в последние дни, я понимаю, как психогейр стал психиатром. Безусловно, любопытно изучать этот полнейший хаос мыслей — если сам не в ра-зобранном состоянии. В течение всего нескольких часов я могу пережить совершенно разнонаправ-ленные порывы и чувства. Вот в неком экстазе я несусь по Гайд-парку и перепрыгиваю через ска-мейку только потому, что она оказалась у меня на пути, и потому, что я чувствую себя настолько лег-кой, быстрой и энергичной, что мне как будто бы ничего не стоит воспарить, а через короткое вре-мя я уже перед открытым окном в комнате, мок-рая после душа, налитая тяжестью, в мозгу бьется мысль, что стоит мне подальше перегнуться через подоконник и аккуратно разжать пальцы, как все будет кончено — в несколько секунд и, надо наде-яться, я уже ничего больше не буду чувствовать. Ну вот чем я занимаюсь? Уму непостижимо. Но мне кажется глупо кончать с собой в состоянии аффекта. Я должна быть уверена, что хочу именно этого. Но где взять такую уверенность? Я все вре-мя считала, что хочу, это придавало мне сил, мне и моим чувствам.
Желать смерти — это ни с чем не сравнимо и ни на что не похоже. Такие люди становятся неуязвимы. А стоит мне подумать, что я все-таки останусь жить, как меня немедленно с головой накрывают всяческие сомнения, я начи-наю дрожать и плакать. Я уже захлопнула за со-бой дверь и обрела тем самым покой. А теперь я замечаю, что дверь прикрыта недостаточно плотно, и это меня пугает. По-настоящему, жутко пугает.
23 апреля
Утром, прибежав с пробежки и включив теле-фон, нашла записку от Констанции. Она отпра-вила ее в четыре утра. Текст гласил: «Я и Гейр в Плайя-дель-Инглес. Здесь роскошно. Думаем о тебе. Приезжай, если ты еще жива и в этой час-ти мира. Мы будем здесь долго».
Другими словами, психогейр и Констанция от-правились на банальнейший курорт. Какие ла-поньки. Как славно: человек, занимающийся ана-лизом людских душ, настолько лишен фантазии и душевной тонкости. Думаю, Канары — это самое шикарное, до чего додумался психогейр, а Кон-станция подумала, что это потрясающе интересно. Ее семья в основном проводила все лета дома, вы-езжая разве что в Исландию или Хардангер — в конный поход с другими подвинутыми на лошадях семьями. Лошадь подчиняет себе всю твою жизнь. Можно отдать на время попугайчика, в крайнем случае собаку, но лошадь точно никому не отдашь. Во всяком случае, если ты настолько набожный и совестливый человек, как все домочадцы Констан-ции.
Для нее Плайя-дель-Инглес верх экзотики. Но мне нравится, что она сбежала из дому, ничего не сказав. Это здорово. Меня всегда напрягало, что Констанция слишком уж правильная. Но теперь вот взяла и сбежала от всех — от своей лошади, родни и школы. Кто бы мог подумать. Я сразу гораздо больше полюбила ее.
Странно думать о Канарах. Последний раз мы были там лет восемь-девять назад. Папа консуль-тировал каких-то норвежцев, которые строили там гостиницу, поэтому мы в несколько заходов подо-лгу жили на Канарах. Мы с Томом даже ходили несколько месяцев в норвежскую школу. Мне там нравилось. Папа работал меньше обычного, и мы все время ели в ресторанах и валялись на пляже. Я была совершенно черная и счастливая. И все бы-ли счастливы. Пана радовался, что наконец может пустить в дело свой испанский, он заказывал еду в ресторанах и шутил с кельнерами и отельной об-слугой. Мама, видимо, не догадывалась, какой у па-пы хороший испанский, она знала, что он на нем говорит, но не подозревала, что так замечательно, и теперь папой гордилась, и я помню, как мне было приятно, что мама гордится папой. В этом было столько незыблемой жизненности. И казалось, что прекрасное — наша четверка — будет длиться веч-но. Папа, прежде чем пойти в университет, почти год колесил на мотоцикле по Южной Америке. Он « себе это позволил. Но это он, а мы не имели права отклоняться от пути, намеченного им для нас, нам не полагалось ни писать, ни метаться, ни крутить любовь с художественными натурами вроде керамистки Ренаты. Нам полагалось думать исключи-тельно об отметках и учебе. Шокирующе несовре-менный взгляд на жизнь, но он был таким, папа. Ему было почти сорок, когда родился Том. И сорок два, когда появилась я. Мама была младше его поч-ти на двадцать лет. Он привлек ее опытом, шармом, умом, и проч. Ну и деньгами, естественно. Юристы такого уровня люди состоятельные. Это все зна-ют. А маме было важно иметь возможность жить в таком доме, как наш. Вознестись над плебсом. Вид, солнце, большие светлые комнаты. Множест-во комнат, и во всех стены и стеночки и пристенки, и все их можно красить в разные цвета и покупать мебель, расставлять ее, потом переставлять, менять и покупать. Это была ее жизнь. Она с головой ушла в это все. Не то чтобы наш дом должен был вы-глядеть как обложка последнего «Красивого дома» или «Декора». Маму на удивление мало заботило мнение других. Она была самоучка, но с железной уверенностью в своем вкусе, она всегда знала, по-чему одно работает, а другое нет и почему надо сделать так, а не по-другому.
Маму на удивление мало заботило мнение других. Она была самоучка, но с железной уверенностью в своем вкусе, она всегда знала, по-чему одно работает, а другое нет и почему надо сделать так, а не по-другому. Папа часто тревожил-ся, что наскучит ей, раз он настолько старше. Он шутил по этому поводу. Показывал на улице паль-цем на молодых людей и спрашивал, не больше ли они ей подходят. Мама эту тему не поддерживала. У нее было все, что она хотела иметь. Дом, муж, дети и планы об открытии лучшего мебельного са-лона города. Папа редко рассказывал о поездке в Южную Америку. Тот мотоциклист плохо сочетал-ся с тем солидным господином, в которого папа превратился с годами. То, что человек бывает мо-лод и выкидывает коленца, исчезло из его расчетов. Но мама говорила, что там все было по полной программе, папа не щадил себя и всегда был окру-жен красавицами. Если у меня есть неизвестные мне братья-сестры, то, конечно, в Южной Америке. Было бы странно потратить массу денег и времени, чтобы отыскать человека, которого может и в при-роде нет, только для того, чтобы сообщить ему или ей, что папа, никогда ими не виденный, разбился в крушении изношенного самолета где-то над Африкой. Я видела телепрограммы о таких встречах. Те-левизионщики тратят большие деньги на то, чтобы отыскать чьих-то утраченных родичей и привезти их в телецентр на встречу с их папой или мамой или другим каким родственником, правда, означен-ные папа-мама должны сидеть в студии за сценой и ждать и предстать на экране в тот самый момент, когда их потерянный родственник прошел все ста-дии эмоционального шока и у зрителей слезы уже готовы политься рекой. И ты не можешь в эту се-кунду выйти и сообщить всем, что тот, кого они рассчитывали сейчас увидеть, два года назад погиб В авиакатастрофе. Этого нельзя, и все.
