21 февраля
Какое же это счастье — подняться в воздух. В одну секунду все полностью меняется. Словно бы вся прошлая жизнь остается на летном поле. Тут наверху другие правила игры и новые возможности. И как это я не подумала об этом раньше! Вот он выход — летать. Здесь наверху я рядом с папой, мамой и Томом. Я ни жива ни мертва, а так, серединка-наполовинку, и если мы упадем, то и ладно.
Мы взлетали в сторону юга, я сидела у окна и смотрела на город и фьорд. Увидев наш дом и ХГ, сообразила, что я никому не сказала, что уезжаю, и встревожилась, но через секунду подумала: черт возьми, ну и пусть теперь ищут, пусть Констан-ция помучается: не она ли что-то такое сделала или сказала, из-за чего я сбежала, пусть терзается раскаянием, поглаживая своего вороного коняшку, ужасно раскормленного, я наверно еще не пи-сала об этом, но он жирный, как божье наказание.
Я лечу в Копенгаген. В аэропорт «Каструп». В сам город мне ехать не хочется. Поброжу по аэропорту, может, съем сосиску, осмотрю магази-ны, а потом — дальше куда-нибудь.
Я отключилась, когда самолет заскользил над фьордом, и очнулась оттого, что меня трясет про-водница и спрашивает, не нужна ли мне помощь. Оказывается, я плакала во сне. Вряд ли это бывает со мной постоянно, хотя кто знает, я же сплю одна. Подушка вроде не мокрая, даже не влажная. Но я поблагодарила за такую заботу, и мне разреши-ли побывать в секретной комнате бортпроводниц в хвосте самолета. Пока мы шли по проходу, пас-сажиры — в основном мужчины с ноутбуками на коленях — провожали меня взглядами и конечно же думали, что я боюсь, что самолет упадет, вот и распсиховалась девочка. Знали бы они. Проводни-ца, ее зовут Мона, дала мне чашку чая, и меня раз-везло по-настоящему, я разревелась, это так напо-мнило маму, она тоже считала, что все уладится, стоит выпить чаю. Но чай был вкусный, я выпла-калась и вдруг вспомнила, что разнюнилась из-за сна, по-своему хорошего: мне снилась городская ра-туша, которая стала местом посещения покойников, это как приходить к кому-то на свидание в тюрьму, та же процедура. Я, отстояв в очереди, подошла к окошку, заполнила форму — кого я хочу повидать, потом еще подождала, и меня проводили куда-то на верхние этажи в комнату свиданий, где за решеткой ждали умершие. Их можно было потрогать за руку, поговорить с ними, даже передать им что-нибудь. Я очень обрадовалась. И приятно поразилась столь замечательному нововведению городских властей, и такое удобное расположение, в самом центре, сел на метро — и всё. Но мамы, папы и Тома в комнате не было, только дедушка. Он был таким же как всегда, с большими руками, чуть более отстранен-ный может быть, но в здравом рассудке и с улыб-чивыми глазами, дед сказал, что мечтает о ноже, тут время течет слишком медленно, а был бы перочин-ный ножичек — вот такой с тремя лезвиями, мед-ным ободком и рукояткой из карельской березы — можно было бы строгать хотя бы. Но ножички эти дорогие, целых две тысячи крон, а денег у него нет, так что мне придется выложить свои, если я захочу морочить себе голову стариковскими причудами, но он постарается что-нибудь придумать, чтобы вернуть мне деньги, и я сказала, чтобы он не вол-новался, денег у меня навалом, это не проблема, он ужасно обрадовался, это было видно.
Но мамы, папы и Тома в комнате не было, только дедушка. Он был таким же как всегда, с большими руками, чуть более отстранен-ный может быть, но в здравом рассудке и с улыб-чивыми глазами, дед сказал, что мечтает о ноже, тут время течет слишком медленно, а был бы перочин-ный ножичек — вот такой с тремя лезвиями, мед-ным ободком и рукояткой из карельской березы — можно было бы строгать хотя бы. Но ножички эти дорогие, целых две тысячи крон, а денег у него нет, так что мне придется выложить свои, если я захочу морочить себе голову стариковскими причудами, но он постарается что-нибудь придумать, чтобы вернуть мне деньги, и я сказала, чтобы он не вол-новался, денег у меня навалом, это не проблема, он ужасно обрадовался, это было видно. Я пообещала принести ему ножичек в следующий раз и спроси-ла, где мама с папой и Томом, но он только покачал головой: они передают привет и просят сказать, что пока еще не готовы встретиться со мной, им это слишком больно, они еще не привыкли быть мерт-выми, на это нужно время, объяснил дед, зря я ду-маю, что умереть — это просто, вовсе нет.
Может, я в следующий раз с ними увижусь, спросила я. Возможно, ответил он и взял меня за руку, мы посидели так несколько минут, потом пришел охранник и сказал, что свидание окончено. «Из карельской березы!» — крикнул мне вслед дед в закрывающуюся дверь. Я вышла, села на сту-пеньках ратуши и стала смотреть на фьорд и на толпу живых, передвигающихся по площади кто пешком, кто на скейтах. Мне подумалось: как хо-рошо, что мама, папа, Том и дед — вместе, что они здесь в Осло, и что этот странный и огромный памятник архитектуры стал домом мертвых. Та-ким образом мы демонстрируем всему миру, что наше общество заботится о своих усопших, счита-ет их интересы приоритетными. И путешествен-ника, приплывающего морем, первыми встречают наши покойники. Такие у нас тут, в Норвегии, по-рядки и нравы, подумала я.
…Я еще раньше обратила внимание, что мужчина по моим понятиям лет тридцати подолгу бесстыдно рассматривает меня, а когда наши взгля-ды встречаются, то он кивает или улыбается. Аб-солютно нормального вида, даже приятный, но все- таки не в моем вкусе, довольно грубо выструган-ный и с этим идиотским шнуром от мобильника в ухе, постоянно, даже когда не разговаривает по те-лефону, а это плохой знак, очень плохой. В конце концов он вытащил из своего кофра красную кни-гу, что-то написал, а потом подошел ко мне, про-тянул ее и по-датски предложил взять. Я вежливо отказалась, но он стал настаивать, чтобы я обяза-тельно взяла, она может мне понадобиться. Я по-жала плечами и поинтересовалась, откуда он может знать, что мне нужно, он ничего не ответил, просто положил книгу рядом со мной и исчез. Открыв ее, я увидела, что он написал: «Жду тебя в инвалид-ном туалете внизу через десять минут» — и на-рисовал рядом эрегированный член, здоровущий. Я спустилась вниз, он ждал. Мы походили по ком-натке, присматриваясь друг к другу, и в конце кон-цов оказались по обе стороны от толчка. Мы пя-лились друг на друга. Я с удивлением поняла, что готова почти на все, но когда дошло до дела, он повел себя по-идиотски и все испортил. Сначала долго смотрел на меня собачьим взглядом, а потом сказал: «Иди ко мне, я не опасный, я не сделаю тебе больно».
Я развернулась на сто восемьдесят градусов и ушла. Раз не опасный, пусть катится.
Теперь я лечу в Брюссель. Делать мне там не-чего, но я спросила кассиршу, куда она сама бы полетела, если бы ей предложили выбрать, что хо-чется. Она выбрала Брюссель. Ее парень работает там тренером в ооновской администрации. А мне все равно. Я вполне уверена, что двину дальше, не особенно затягивая пребывание на земле.
Вчиталась в красную книгу с вульгарным чле-ном в качестве посвящения. Она называется «Что должен знать каждый датчанин» и, похоже, пол-на разных интересных фактов из истории челове-чества и искусства, географии и прочего.
Она называется «Что должен знать каждый датчанин» и, похоже, пол-на разных интересных фактов из истории челове-чества и искусства, географии и прочего. Первым, на чем раскрылась книга, была гелиоцентрическая картина мира, это когда в центре Вселенной изо-бражали неподвижное Солнце, вокруг которого все вертится. А на геоцентрической картине в центре помещали Землю. Они обе не соответствуют моему представлению о Вселенной: в центре нет ничего, кроме огромной адской черной дыры, куда все по-степенно проваливается.
