Он закончил юридический за три месяца до аварии.
Кстати, папа, я стала писать. Хотя ты и сказал, что мы не пишем. Ты ошибся. Я-то вот пишу. И это ты виноват, что я пишу. Виноват по самые гланды.
21 декабря
Констанция конечно же считала, что сегодня поворачивается солнце. Я попыталась ей объяс-нить, что оно не поворачивается, но в 19.35 сегод-ня начинает медленно смещаться вверх. Солнце-ворот — это только наше восприятие. К Новому году день в Осло станет длиннее на 6 минут.
К Новому году день в Осло станет длиннее на 6 минут. Но солнце, как я уже сказала, ничего такого не за-мечает и никуда не поворачивается. Констанция терпеть не может, когда ее поправляют, сразу бе-сится, она тут же сбежала в свою конюшню в Сёркедален, а я не пошла к ней на праздник солнцеворота, который она устраивает сегодня ве-чером. Скорее в преисподней похолодает, чем я соглашусь праздновать удлинение дня. Моя меч-та — дни короче некуда. Встал — и тут же сно-ва в постель. Вот это идеальный распорядок. Все- таки Констанция какая-то глупая. Ничего-то она толком не знает. Вечно не может сообразить, в какую сторону переводить часы на летнее вре-мя. Если так и дальше пойдет, подруга моя плохо кончит, сядет на иглу — сразу, как только выяснит, что выездка и коняшки ее в жизни не про-кормят.
Пыталась уговорить Кшиштофа остаться на Рождество. Я сказала, что мне будет неуютно здесь одной. Но он рвется домой. Я щедро заплатила ему, чтобы он вернулся. Папа тоже бы так сделал. Кшиштоф классный мастер. Скоро закончит уже второй бассейн. Я делаю его в папином вкусе. Мел-кая плитка восьмиугольной формы, ультрамари-новая, такая же была в бассейне отеля в Берлине, где мы останавливались в прошлом году на Пасху. Маме ультрамариновая понравилась бы вряд ли. Ей вообще трудно было угодить в таких вещах. Но теперь в расчет принимаются только мои воспоми-нания. Кшиштоф просто находка. Согласен на ма-ленькие деньги, спит в самой крошечной комнате, ему нужно только тоненькое шерстяное одеяло и пепельница. Для меня загадка, почему Польша не добилась большего в этом мире. Видно, молятся слишком много. Кшиштоф так просто постоянно. Не представляю, о чем он без передыху молится. И знать не хочу. Когда умер папа римский, Кшиш-тоф целый день не брался за мастерок. Зато и до того, и после до черта плитки положил. Зачем я все это пишу, а?
24 декабря
Умаялась страшно. Все родственники, и с ма-миной, и с папиной стороны, все как один, заяви-лись сегодня с подарками, чтоб поддержать бедную крошку. Все умело делают вид, что это совершенно нормально, когда дом не украшен к Рождеству и нет елки, но им тяжело, что я такая несчастная, и они тревожатся за меня. И не без оснований, чуть не брякнула я. А они как думали?
Когда последний посетитель ушел, я взяла «ягу-ар», да, папа, ты не ослышался, я взяла «ЯГУАР», потому что он теперь мой, так ведь, все здесь мое, или как? Так вот, я взяла «ягуар» и поехала в го-род, на альтернативное Рождество в Народном до-ме, прихватив все полученные подарки, потому что я прочитала в вечернем выпуске «Афтенпостен», что им не хватает подарков. Водить машину я, строго говоря, пока не имею права, но я цинично рассудила, что полиция не будет тормозить такую крутую тачку за пару часов до того, как со звоном колоколов на землю придет Рождество, как это принято говорить. Все прошло отлично. А вернув-шись домой я нашла еще один подарок, от Кшиштофа. Уезжая, он оставил его на каминной полке. Милый, милый Кшиштоф. Это оказался диск, на котором некий Энтони с тоской поет о том, как бы ему хотелось быть женщиной. Я прослушала диск уже несколько раз и сейчас пишу тоже под него, Энтони поет, оголив нервы, это чистое страдание высшей пробы, и хотя беды у нас разные, мне по-могает его боль, мне годится всякая боль, если на-стоящая. Кшиштоф весь день кладет плитку и весь из себя католик, но он совсем не прост.
Ежедневно в мире умирают почти 155 тысяч человек, выяснила я только что. Это 57 миллио-нов в год. 6458 в час. 108 в минуту. Вопрос, уте-шение ли это? И да. И нет.
25 декабря
Снова ночь, и я не могу заснуть, папа, я так адски злюсь на тебя. На долю Африки приходит-ся всего 3 процента пассажирских авиаперевозок, и при этом 40 процентов авиакатастроф. Там не-стабильные режимы, допотопные самолеты, нека-чественное обслуживание их.
Все это ты отлично знал. Но тебе все равно понадобилось тащить с собой и Тома, и маму, вручить себя и их раздол-банным местным авиалиниям. Меня ты взять от-казался. Я, видите ли, должна остаться дома и хо-дить в школу, а вот когда я в свой черед закончу юридический, ты снова отправишься в Африку, со мной и с мамой. Вот твои слова. А что за эсэмэску ты мне прислал, когда понял, что самолет падает? О чем ты думал? Что твое послание облегчит мою жизнь? Оно сделало ее еще тяжелее, неужели ты сам не понимаешь! Гораздо тяжелее, потому что я не могу избавиться от мысли, что вы все поня-ли, поняли, что падаете и никакой надежды, но в разгар паники у тебя хватило духа подумать обо мне, как я это переживу и как буду жить даль-ше. Папа, зная все это, невозможно жить, это же запредельно. У меня и нет желания жить. Пита-юсь я в основном в ресторане Холменколлена. Нет сил ходить в магазин, готовить. Я знаю, ты не любил этот ресторан, его кстати и газета «Дагбладет» обозвала прессом для выжимания денег из туристов. Тебя раздражал тамошний шеф, хотя ты никогда не объяснял почему. Впрочем, теперь это не имеет значения. Меня шеф всегда встреча-ет улыбкой. И раздевает взглядом, когда думает, что я этого не вижу. Зато и скидку обязательно делает. Можно подумать, для меня это важно. Как только получу права, задавлю его и скроюсь с ме-ста. Наезд с особым цинизмом, как говорится. У меня много странных мыслей. Не факт, что все их стоит записывать.
26 декабря
Сегодня заходила Констанция. Она догадалась, что я всех обманула и кукую одна. Но ничего не сказала. Очень разумно с ее стороны. Она прине-сла с собой рождественские вкусности, и я поела и куропатки, и бараньих ребрышек. Сама удивля-юсь. Все такое жирное, жуть. Раньше я бы ниче-го подобного в рот не взяла, но теперь мне пле-вать на фигуру. Покойнику по барабану, какая у него фигура. Констанция спросила, не хочу ли я сыграть эпизодическую роль в спектакле, кото-рый театр ХГ ставит в январе. Наша ХГ осталась примерно единственной школой в Осло, где не перешли на капустники. Педсовет подозревает ка-пустники в том, что они грешат матерщиной и пошлостью, а это как-никак частная чинная хрис-тианская гимназия, то ли дело театр, но Жаннетт ее шибко верующий папа все рано запретил уча-ствовать в спектакле, его долго уламывали, рас-сказала Констанция, но этот папаша оказался еще праведнее остальных, и теперь мне предлагают по-пробовать себя на сцене. Роль очень маленькая, выйти и сказать несколько фраз, но Констанция считает, что мне полезно в чем-нибудь поучаство-вать, все равно в чем, она все-таки свято верит, что стоит мне с кем-то пообщаться или хотя бы просто побыть среди людей или животных, как я снова начну радоваться жизни. Я без всякой задней мысли об этом упоминаю, совсем не хо-чу выставить Констанцию дурой, она ведь все это из лучших побуждений, она хорошая, в целом. Я обещала подумать. Это легче, чем упрямо опять сразу сказать нет.
