Цикады внезапно смолкли, и теперь я слышал только дыхание Анны. Мне нужно немногое, чтобы насторожиться; собственно, я всегда настороже, это мое естественное состояние. Такой врожденный рефлекс у Забойщиков, как утверждает магистр.
Рука сама собой потянулась к обрезу. Сжимая ружье, я бесшумно поднялся и встал сбоку от окна. Ствол был ледяным, и слабая ментальная аура, совсем незаметная еще секунду назад, защекотала мои извилины. Очень знакомый запах! Я ощущал его не далее чем прошлым днем в ущелье Сигуэнца.
Присев, я дотянулся до кровати и сдернул с Анны покрывало. Нулевой результат. С тем же успехом я похлопал ее по руке, дернул за голую ногу и за краешек ночной рубашки. Пришлось прибегнуть к крайним мерам. К каким именно, я не скажу, чтобы не выдавать секретов супружеского ложа. Анна отмахнулась, пробормотала: «Нет, не сегодня, милый… Я такая усталая…» — но все же глазки ее приоткрылись.
— Проснитесь, сеньора, — шепнул я. — По делу бужу, по делу, не для любовных утех.
Есть у моей супруги неоценимое качество: в критические моменты она знает точно, как поступать. Вот хотя бы недавний эпизод, когда мы уносили ноги от обвала: она лежала на моем плече, не трепыхаясь, не издавая ни звука и выполняя при этом важную миссию: крепко держала мое драгоценное ружье. И сейчас она была на высоте: соскользнула с кровати, схватила катану и замерла у стены в позе японского воина, готового к атаке. В другое время я бы залюбовался ею, да случай был неподходящий.
— Что? — тихо выдохнула Анна.
— Наш кабальеро явился, — так же тихо ответил я. — Запомнил нас. Выследил или взял кого-то в Апакундо, перекусил, а заодно разжился информацией.
— Что мне делать?
— Расслабься и сиди, где сидишь.
— Наш кабальеро явился, — так же тихо ответил я. — Запомнил нас. Выследил или взял кого-то в Апакундо, перекусил, а заодно разжился информацией.
— Что мне делать?
— Расслабься и сиди, где сидишь. Сунет голову в окно, тут ему и конец.
Окна в бывшей усадьбе Пиноса были узкими, чтобы не пропускать жары в знойную пору и влагу в сезон дождей. Днем окно закрывали жалюзи, но сейчас они были подняты, а створки — распахнуты, и свежий горный ветерок, залетая в комнату, овевал наши лица. Свет мы, разумеется, не включили, и я видел, как поблескивают в темноте глаза моей ласточки и как колышется на груди легкая ткань рубашки. В другое время… Да что говорить!
Стены в этом дворце были метровой толщины и сложены из местного камня, известняка или песчаника, я уж точно не знаю, в геологии я не силен. Второй этаж был довольно высок, ибо кроме первого имелся еще и основательный фундамент с подвальным помещением. Словом, мы находились в семи или восьми метрах над землей, но это расстояние для упыря не преграда — отродья Нергала легко залезут на стоэтажный небоскреб. Вот окно представляло некую сложность: узкое и в глубокой нише, так что с отвесной стены разом в него не запрыгнешь. Но и к такому повороту событий я был готов. Полезет тварь в окно — получит пулю между глаз, прыгнет — вгоню ему пулю в затылок. Комната наша была просторной, но дальше двери не упрыгаешь — тем более что явился в гости с определенной целью. У меня цель тоже была — в первом и главном значении этого слова. Я знал, что не промахнусь.
Кажется, Анна тоже так считала. В ее глазах сверкал охотничий азарт, губы чуть заметно шевелились. Я услышал — нет, скорее ощутил своим ментальным чутьем, как она напевает:
— Бабочка крылышками бяк-бяк-бяк, а за ней воробышек прыг-прыг-прыг… Он ее голубушку шмяк-шмяк-шмяк…
Запах вампира усилился — очевидно, наш идальго уже лез по стене. Приложив палец к губам, я бросил взгляд на Анну и кивнул на окно — мол, будь готова, сейчас прыгнет.
Но он не прыгнул — вместо этого раздался глуховатый голос с властными интонациями. Он был рядом, висел на каменной стене, но не пытался ворваться в комнату. Он хотел говорить со мной.
Чудеса, судари мои, дивное диво! Не помню другого такого случая — не считая, конечно, моей ласточки в прежнем ее состоянии и брата Пафнутия, раба божьего, свершившего благочестивый подвиг. Анна тоже изумилась — глаза у нее стали как два кофейных блюдечка.
— Заговаривает зубы? — негромко промолвил я.
Она замотала головой.
— Он клянется Святой Троицей, Девой Марией и жизнью своих детей, что не войдет к нам и зла не причинит. И не хочет входить — знает, что ты его убьешь из быстрого мушкета, как убил его воинов. Ему надо о чем-то тебя попросить… или предложить… Я не совсем понимаю его архаический испанский.
«Хитрит?..» — подумал я. Но перехитрить мой «шеффилд» невозможно. Такое никому не удавалось: ни Малюте, кровавому псу опричнины, ни Цезарю Борджа, папскому отродью, ни остальным ублюдкам, чьи клыки я когда-то вышибал и нанизывал на ожерелье.
— Скажи ему, — произнес я во весь голос, не опуская ружья, — скажи, что я не знаю испанского и потому буду говорить с ним через тебя, моя дорогая сеньора. Пусть изложит свою просьбу… или что там ему надо. Но сначала пусть назовется. Любопытно узнать, кому я выбью мозги.
Анна заговорила, вампир ответил, и в словах его слышалось что-то знакомое, будто бы имя с раскатистым «рр» или, возможно, прозвище.
Но в чужом языке имена, да еще непривычные, выделить трудно. Опять же, не очень я прислушивался к сказанному, я держал окно под прицелом.
— Не может быть… — вдруг молвила Анна и, отшвырнув клинок, ринулась к окну. Я поймал ее за край рубашки и заставил опуститься на пол у своих коленей. Здесь она была в безопасности.
— Как он назвался?
Но ласточка меня будто не слышала. Снова пробормотав: «Не может быть! Быть такого не может!» — она застрекотала на испанском с такой скоростью, что у меня зазвенело в ушах. Глуховатый мужской голос раздался снова. Упырь говорил не так быстро, как Анна, но все равно я не понимал ни слова. Однако заметил, что голос уверенный, резкий и властный, как если бы мой собеседник не на стене висел, а расположился в кресле с мягкой подушкой, в личном своем дворце, и неторопливо делал выволочку призванным на ковер подчиненным. Или, положим, то была не выволочка, а приговор: этому отрезать уши, того четвертовать, а тех — под топор и обезглавить без затей.
Говорил он довольно долго, а ласточка слушала с остановившимся взором, и вид у нее был такой, точно глядела она не в окно, а в глубь столетий, где открывались чудные картины. Или величественные, или жестокие и страшные, но в любом случае вызывающие почтительное удивление. Что до меня, то я прикидывал, не высунуться ли в окно и не снести ли вурдалаку черепушку. Однако решил подождать: я тоже не лишен любопытства.
Наконец Анна произнесла пару фраз и подняла ко мне свое личико.
— Я сказала ему, чтобы ждал, что я должна перевести его слова.
Лицо ее было бледным, но не от страха, от возбуждения. Я видел, что она потрясена.
— Кто он такой, ласточка? Испанский король и римский император? [16]
— Нет, дорогой. Он гораздо более известная персона — Франсиско Писарро, завоеватель Перу!
Челюсть у меня отвисла. Прежде мне приходилось иметь дело с упырями, чей возраст исчислялся лет в четыреста или пятьсот — собственно, такими были и Цезарь Борджа, и графиня Батори, и Малюта Скуратов, он же Пашка-Живодер. Все они являлись душегубами и злодеями, но также — чего не отнять, того не отнять! — историческими личностями. Однако меньшего калибра, чем Франсиско Писарро! С его известностью и славой не мог сравниться даже граф Дракула. Нет, не мог! Что он, собственно, свершил, этот валашский господарь? Ну, дрался с османами, иногда удачно, иногда не очень… ну, сажал подданных на кол, резал их, топил и вешал… ну, прославился своими зверствами и стал вампиром… [17] Масштаб деяний Писарро был куда крупнее! Сокрушитель империи инков, завоевавший огромную страну с горстью солдат, разграбивший ее несметные богатства, ставший ее правителем! По сути дела, вот и все, что я знал о Франсиско Писарро, кроме имени. Новость, что он превратился в упыря и пролежал в гробу больше четырех столетий, меня поразила. Хотя, с другой стороны, грехов у него на совести было изрядно, и таким дорога в рай заказана. Такие, по теории Льва Байкалова, как раз и становятся первичными вампирами.
