Грр-рау! Грр-рау! — рявкнул обрез. Гррау, гррау, гррау!
Две пули налево, три — направо, и пять голов разлетелись кровавыми клочьями. Коммандос тоже начали палить, но не все припомнили мои инструкции — били в грудь, в живот и в ноги. Я находился в середине цепочки и, хоть вампиры двигались стремительно, успел пристрелить еще двоих. Третьего, что прыгнул на меня с оскаленной рожей, ткнул стволом под ребра и добил на земле. Вокруг уже шла рукопашная схватка, наши люди стреляли и отбивались мачете и прикладами, кто-то хрипел с разорванным горлом, кого-то грызли, повалив в ручей. Вода окрасилась багрянцем, и неслись над ущельем стон и крик, лязг клинков и грохот выстрелов.
Грр-рау! Грр-рау! Я вышиб мозги еще двоим. Сегодня «шеффилд» не шептал, ревел разъяренным зверем, будто бросая вызов предводителю орды. Пока я его не видел, но чувствовал запах, струившийся с дальнего конца ущелья. Должно быть, он считал, что драться с пищей ниже достоинства идальго.
Хрясь! Я обернулся и увидел Анну с окровавленным клинком, над трупом упыря. Хорошо, мелькнула мысль. Хорошо, что спину мне защищает жена! Когда-то она сказала: где ты, Кай, там и я, Кая… Ее право — стоять за моей спиной, ее выбор — жить и умереть с Забойщиком… Но со смертью мы спешить не будем.
Гррау! Гррау! Гррау! Гррау!
Я стрелял, пока упыри не догадались, что нынче пища им не по зубам. Семь или восемь уцелевших полезли на склоны, двигаясь с паучьей ловкостью.
Гррау! Гррау! Гррау! Гррау!
Я стрелял, пока упыри не догадались, что нынче пища им не по зубам. Семь или восемь уцелевших полезли на склоны, двигаясь с паучьей ловкостью. Вертушка спустилась пониже, ударила ракетами, и в ущелье полетели кровавые ошметки.
— Кортес! — крикнул я. — Кортес, Арруба! Вы живы?
Они отозвались.
— Обезглавить всех, кто дышит и не дышит! Всех, понимаете? Трупы облить бензином и сжечь. Я отлучусь ненадолго. Ждите.
— Куда вы, дон Педро? — прохрипел полковник.
— За главным призом, — ответил я, сунул обрез в кобуру и побежал в дальний конец ущелья. На бегу оглянулся — ласточка, резвая моя супруга, мчалась следом и почти не отставала, а за ней поторапливался дон Луис. Кажется, целый и невредимый.
Ментальный запах вел меня. Еще не видя первичного, я ощущал его присутствие, как чувствуют чужой недобрый взгляд, буравящий спину. Он затаился где-то среди камней и скал и ждал момента, чтобы прыгнуть на меня, свалить на землю, впиться в шею и сосать, сосать… Ничего еще не кончилось, мелькнула мысль. Мы перебили инициантов, но если древняя тварь расправится со мной, коммандос ее не остановят. Монстр убьет дона Луиса и Анну, потом возьмется за солдат. Сколько их осталось? Уже не дюжина, и те, кому повезло, наверняка изранены и перепуганы — не те враги попались им, что прежде. Не люди — дьяволы! И главный дьявол еще жив. Иницианты в сравнении с ним — мелкие бесы, что кочегарят у адских топок…
Стены ущелья скакали вверх-вниз, вверх-вниз в ровном темпе бега. С них свешивались длинные зеленые бороды плюща, кое-где торчал кустарник, вцепившийся в трещины мертвой хваткой, багровели мхи, грозили шипастыми булавами кактусы. Ветры, бури и тропические ливни терзали этот каньон тысячелетиями, вырывали из неподатливой плоти утесов камень за камнем, песчинку за песчинкой, сбрасывали их вниз и громоздили на дне ущелья длинные гряды осыпей. Выбирая путь покороче и попрямее, я то разбрызгивал воды ручья, то прыгал с глыбы на глыбу, и камни с тихим шорохом осыпались под моими ногами. Ручей мелел, дно каньона повышалось, склоны сходились — сорок метров, тридцать, двадцать… Утесов больше не было; точно разбитые гигантским молотом, они превратились в бесформенные обломки, замершие в неустойчивом равновесии, ожидая, когда их зыбкий временный покой нарушит шторм, землетрясение или иной катаклизм. Эта каменная река нависала над северным концом ущелья, и чудилось, что достаточно даже громкого звука, чтобы разбудить лавину.
Здесь он ждал меня — высокий мужчина в годах, с мощной грудью и плечами, с кожей, потемневшей под солнцем тропиков. В его физиономии не было ничего утонченного, служившего признаком породы, голубой испанской крови. Черты простолюдина — тяжелые челюсти, широкие скулы, маленькие темные глазки, неряшливая борода, довольно длинный нос… Но в его осанке, развороте плеч и выражении лица читались властная уверенность, привычка повелевать, жестокость и непреклонность. Он был не в истлевших лохмотьях, как описывал дон Луис, а в старинном костюме, сапогах и черной шляпе с высокой тульей. И он опирался на меч — вернее, то была боевая шпага, длинная и острая, с лезвием в два пальца шириной. Бесценная вещь, клинок толедской работы, насколько я мог разобрать.
Вампиры редко пользуются оружием, а огнестрельным — вообще никогда. Но и холодное у них не в почете, ибо ловкость, чудовищная сила и клыки надежнее стального лезвия. В этом они напоминают крупных хищников — ведь пантере или тигру не нужны копье и меч, чтобы разделаться с жертвой. В такой привычке — или, возможно, традиции — есть резон: сталь наносит глубокие раны с обильным кровотоком, а быстрая потеря крови лишает пищу привлекательности.
Но было похоже, что этот испанский упырь считает меня не пищей, а равным противником — он отступил на шаг и отсалютовал клинком.
В отношении вампиров я не придерживаюсь кодекса чести и никаких реверансов не делаю. Хороший вурдалак — мертвый вурдалак! И чем надежней и скорее, тем лучше.
Я поднял ружье, но тут же его опустил, услышав голос археолога:
— Осторожнее, дон Педро! Не стреляйте, ради девы Марии! Камни обрушатся на нас!
Вообще-то можно и пальнуть, подумалось мне; бывает, что «шеффилд» ревет, а случается, шепчет. Правда, до стрельбы он молчалив и не сообщает мне, чего ожидать, громоподобного рева или интимного шепота. Если грохнет, мало не покажется… Решив, что обойдусь без риска, я протянул Анне ружье и вытащил клинок. Чем ни прибить упыря, лишь бы прибить… Моя катана была короче его шпаги, но у японских мечей есть неоспоримое достоинство: они отлично подходят для рубки голов. Собственно, классический поединок самураев этим и кончается: либо голову смахнуть, либо располовинить хребет.
Я крутанул катану в воздухе раз-другой, расслабил кисть и твердыми шагами направился к противнику. Меня привлекала полоска загорелой кожи пониже его бороды и выше воротника из пожелтевших кружев. Шея у него была бычья, но я не беспокоился: мне доводилось рубить всякие шеи.
Он шагнул мне навстречу, и сталь зазвенела о сталь. Парируя первые удары, я сообразил, что с этим идальго нужно быть поаккуратнее: шпагой он владел блестяще. Профессионал, фехтовальщик от бога, черт побери! И, вероятно, он всю жизнь совершенствовал свое искусство, а это значило, что шпага при нем лет сорок пять. К старости наверняка ослаб, лишился прежней быстроты и силы, но теперь то и другое вернулось к нему; став вампиром, он снова был силен и ловок. Много сильнее, чем прежде, подумал я, отбив его клинок.
Мы сражались на пятачке четыре на четыре метра, свободном от крупных камней. Глядеть под ноги времени не было, и каждый понимал: подвернется камешек под ногу, споткнешься, покачнешься — тут тебе и конец. Моя катана сверкала у шеи упыря, его оружие посвистывало у моей груди; я целил в горло, он — в сердце. Так мы бились несколько минут, то атакуя, то отступая; протяжный звон наших клинков плыл над ущельем и отдавался эхом в скалах.
