В ней бурлил, приплясывал и притопывал, словно застоявшийся резвый конь, нежданно вернувшийся дар.
Едва не обезумев от радости, она не сдержалась — и выпустила в гостиную могучую, подвластную ей силу. Подпрыгнули и с глухим стуком заплясали незажженные шандалы на столике у окна, а незапертое окно распахнулось, захлопнулось, снова отворилось, гремя рамами, дребезжа стеклами. Взметнулись, прижимаясь к потолку, занавески, мебель заколотила ножками по полу, подскакивая и ерзая, выдвигались-задвигались ящички комода, распахнулись дверцы платяного шкафа, вся висевшая там одежда, как мужская, как и женская, вылетела наружу, словно выброшенная беззвучным взрывом, тоненько звякали безделушки на туалетном столике, флакончики и коробочки с румянами, встав на дуло, волчком крутнулся жилетный пистолет…
Опомнившись, она прекратила все это. И вовремя — снизу послышался осторожный голос Тулупова:
— Ольга Ивановна, у вас все в порядке?
Выйдя из комнаты и перегнувшись через перила, она спокойно ответила:
— Совершенно.
И вовремя — снизу послышался осторожный голос Тулупова:
— Ольга Ивановна, у вас все в порядке?
Выйдя из комнаты и перегнувшись через перила, она спокойно ответила:
— Совершенно. Это ветер распахнул окно, я уже затворила…
Внизу успокоено затихли. Ольга лихорадочно перебирала все, чем владела прежде, будто домовитая хозяйка, после долгого отсутствия проверявшая содержимое шкафов и сундуков, кухонных ларей и денежных ящиков…
Ольга остановилась, не завершив пересчета. И так ясно было, что к ней вернулась прежняя сила, она вновь стала колдуньей с нешуточным возможностями и…
Запустив пальцы в расстегнутый ворот рубахи, она коснулась медальона, шепотом, словно боясь кого-то или что-то спугнуть, спросила:
— Это из-за тебя?
Ответа она, разумеется, не дождалась. Медальон смирнехонько покоился на прежнем месте, и от него, положительно, исходило едва уловимое тепло.
И тогда Ольга поступила не по-колдовски, а чисто по-девичьи — упала в кресло и тихонечко расплакалась, утирая слезы ладонями и хлюпая носом, — слишком много пришлось пережить, слишком неожиданным оказалось возвращение того, с чем она уже мысленно рассталась навсегда, смирившись с утратой.
Откуда-то сверху послышался язвительный голосок:
— Ну конечно, что от вас, от людей, ждать…
Ольга вспыхнула, подняла голову, в спешке утирая со щек последние слезы. Нимми-Нот, уютно расположившись на верху платяного шкапа, смотрел на нее с непонятным из-за покрывавшей мордашку шерсти выражением, повиливая хвостиком и покачивая правой ногой.
— Тише ты! — фыркнула Ольга, моментально овладев собой. — Внизу услышат!
— Вот глупая… Не услышат. Я так говорю, что не услышат.
— Ты что, все время был здесь?
— Ну конечно. Тут уютнее, чем… чем в обычном логове. Я полагал, прости, ты уже не вернешься и дом долго заброшенным простоит, чего ж тогда не поселиться…
— А почему сразу не вылез?
Мохнатый коротыш помялся, но в конце концов сказал неохотно, чуть отворачиваясь:
— Я ж видел, что ты теперь простец. А зачем ты мне такая, уж прости. Разговоры разговаривать? Такой уж мир: каждый сам за себя, о себе в первую очередь думает…
— У людей это называется — эгоизм, — сказала Ольга весело.
Нимми-Нот рассудительно возразил:
— Это у всех называется житейской практичностью. Но я очень рад, что ты опять загорелась. Когда ты прежняя, с тобой можно разговаривать, у тебя можно найти приют. Всякому уютно в обществе хоть чуточку себе подобных, а с чужими — наоборот…
— Философ! — фыркнула Ольга.
— Я просто-напросто умудрен житейским опытом, — серьезно сказал Нимми-Нот. — Поживешь с мое… хотя нет, куда тебе. Поживешь подольше, сама наберешься мудрости.
Ольга задумчиво протянула:
— Вообще-то в комнате было бы гораздо уютнее, если бы ты висел, прицепленный хвостом к люстре…
Но она не успела шевельнуть пальцами, чтобы привести в исполнение свою мысль, — послышался стук колес, и возле самой калитки остановился, судя по звуку, экипаж… в любом случае, не телега ломового извозчика, а что-то полегче.
Ольга подскочила к окну. Было уже совсем темно, но она увидела, как с казенного вида пролетки слез гусарский вахмистр (уже в годах, кряжистый, усатый), держа в одной руке два плоских ящика, крайне смахивающих на пистолетные, а в другой корзинку с торчащими из нее осмоленными горлышками бутылок. Он подошел к калитке и, озираясь, тихонько постучал. Живо выскочивший во двор Тулупов, держа руку на эфесе сабли, чуть приоткрыл калитку, сторожко выглянул — и тут же распахнул ее во всю ширь. Обменявшись с прибывшим нескольким словами, он забрал у него пистолетные ящики и корзинку. Ольга улыбнулась: Василий Денисыч, истый гусар, вместе с оружием прислал часовым и полдюжины бутылок, чтобы веселее было коротать ночь. Вообще-то уставу караульной службы это решительно противоречит (Ольга, прежде чем выступить в облике корнета, многое прочитала, чтобы не выглядеть невеждой и не дать повода для подозрений), ну да для двух бравых гусар, привыкших не только бороться с зеленым змием, но и побеждать, такая винная порция — что слону дробина…
Отойдя от окна, Ольга уже раздумала издеваться над мохнатым собеседником — простила на радостях. Села в кресло и с живейшим интересом спросила:
— А что ты имел в виду, употребляя это выражение? «Опять загорелась»?
— Как была неучем, так им и осталась, — досадливо поморщился Нимми-Нот. — Что ж тут непонятного? У тебя определенно сдуло пламя, тут и голову ломать нечего.
— Как это?
— Ох… Зажги свечу.
— Спичкой или…
— Да все равно!
Ольга выбросила указательный палец, и одна из свечей в тяжелом медном подсвечнике загорелась.
— Свеча горит, есть пламя… А теперь погаси. Все равно как.
Ольга погасила чистое пламя одним движением пальца.
— Ну, уразумела? Свеча осталась прежней… просто-напросто задуло пламя, и без него она — холодный кусок воска. Пламя, разумеется, можно зажечь вновь, но для этого необходимо приложенное извне усилие…
— Постой! — воскликнула Ольга. — Я, кажется, начинаю понимать… Дар все это время оставался при мне, он никуда не делся, он просто погас, и его следовало заново зажечь…
— Должен тебе сказать, что для человеческого существа ты не на шутку сообразительна, — с издевательской вежливостью сообщил Нимми-Нот. — Именно так. Видишь ли, такого никогда не случается с тем, кто обладает Даром изначально. А у того, кто свой дар получил, его запросто может задуть.
— Почему?
— Откуда я знаю? Почему дождь идет не вбок, а прямо? Почем облака не падают? Так заведено, а я слишком мелкое существо, чтобы знать, кем, когда, зачем и почему. Так заведено.
— А повториться это может?
— Не знаю. Может быть… наверняка. Или оттого, что кто-то сможет это устроить, или потому, что так сложится. И снова зажечь придется уже как-то иначе, на другой манер. Вот тебе и весь сказ.
— Хорошенькие дела, — сказала Ольга, ничуть не обрадованная подобными перспективами. — Выходит, в любой момент…
— Ну почему — в любой момент? Вовсе не обязательно, чтобы это каждый день случалось. Это как с болотом, соображаешь? Можно по нему пройти невредимым, а можно десять раз утонуть… а если держаться подальше от болот, то и не ухнешь в трясину с головой.
Это как с болотом, соображаешь? Можно по нему пройти невредимым, а можно десять раз утонуть… а если держаться подальше от болот, то и не ухнешь в трясину с головой. Вот все, что знаю. Я ведь не светоч мудрости, я просто создание, обитающее на своем клочке земли, и не более того… И умения, и знаний — с ноготок. Самомнением не пыжусь… в отличие от некоторых. Ты, главное, запомни, что на Той Стороне все, как у простецов: есть свои болота, топкие места, зыбучие пески, и молнии бьют, и грозы мочат. И нужно накопить богатый опыт, чтобы научиться хотя бы предвидеть часть опасностей… Тут, кстати, можно развить тему и припомнить некоторые примеры…
— Как-нибудь в другой раз, — твердо сказала Ольга, подозревая, что ничего полезного уже не услышит. — У меня нет времени, коли уж все вернулось, предстоит немало дел…
