— Ну что же, изящно проделано… И должен признать, что главная заслуга принадлежит тебе, милая Оленька…
— Как ты меня назвал? — спокойно спросила Ольга.
— Как тебя и следует называть, — усмехнулся Фельдмаршал. — Ольга Ивановна Ярчевская, воспитанница покойного генерала Вязинского и, соответственно, крепостная камергера Вязинского… Видишь ли, доискаться было нетрудно. Из твоих скупых рассказов недвусмысленно следовало, что дом, где ты воспитывалась — из лучших. Отлучившись вечерком, я как раз и навел справки, порасспрашивал, не умирал ли в последние дни кто-то знатный и не приключалось ли в связи с этим каких-то… эпатирующих неожиданностей. Мне буквально сразу же исчерпывающе рассказали…
— Что, это получило огласку? — настороженно спросила Ольга.
— Ого! Об этой истории уже говорит весь Петербург. Я думаю, господин камергер рассчитывал добиться своих целей в кратчайшие сроки и вовсе не рассчитывал, что тебе удастся бежать…
— Ну, в общем, так и было, — сказала она осторожно.
— А получилась совершенно ненужная ему огласка, — сказал Анатоль с нескрываемым удовольствием. — Камергер мне никогда не нравился, так что сочувствовать ему не собираюсь…
— И что ты теперь намерен делать? — спросила Ольга все так же настороженно.
— Делать… А какая мне разница, Полина ты или Ольга? Эти мелочи ни на что не влияют.
Он разделил камни на две кучки, крупные и средние, бережно завернул каждый в плотную пергаментную бумагу, потом положил кучки в два замшевых мешочка и один пододвинул Ольге:
— Коли уж мы трудимся в самом сердечном согласии, следует каждому держать свою долю при себе на случай непредвиденного. Знаешь… Ольга мне отчего-то нравится больше, чем Полина.
— И что говорят? — спросила Ольга, успокоившись.
— Интрига раскрутилась не на шутку, — фыркнул Анатоль.
— Интрига раскрутилась не на шутку, — фыркнул Анатоль. — Твоя названая сестричка, княжна Вязинская, буквально рвет и мечет. Устроила камергеру грандиозную сцену, уверяя, что это какая-то ошибка и ее покойный батюшка ни за что не стал бы составлять подобных купчих, вообще не стал бы держать тебя в крепостном состоянии… — он глянул на Ольгу в некоем мучительном раздумье. — Вообще-то мне представляется, что княжна права, покойный никак не походил на человека, способного выкидывать такие вот штуки, хладнокровнейшим образом продавать не простую девку, а свою воспитанницу. Общество в недоумении. Камергер, делая хорошую мину при плохой игре, твердит, что он готов во всем разобраться… но ты, понимаешь ли, от него сбежала в расстройстве чувств, и он не знает, где ты сейчас пребываешь… — Анатоль опустил глаза. — Вот только должен тебе сказать, что получившаяся огласка не особенно твое положение облегчает. Предположим, ты объявишься у княжны. Предположим, на выручку от продажи пары камушков мы наймем лучших юридически крючков Петербурга. Все равно, дело затянется, и насколько долго, предсказать невозможно. Если камергер предпримет свои ответные шаги, все может затянуться на годы… а пока ты, с точки зрения закона, не более чем его собственность… Будешь находиться если не в его доме, то непременно под надзором полиции, как… спорное имущество. Прости, но реалии суровы…
— Я понимаю, — сказала Ольга устало. — Все именно так и обстоит…
Анатоль был совершенно прав — она давным-давно вышла из возраста детской наивности и имела некоторое представление о громоздкой бюрократической машине империи. И, мало того… Предположим, уже завтра все разъяснится и ее признают свободным человеком. Что тогда? Да все то же самое: обитать в приживалках у Татьяны, пользоваться ее милостями… Татьяна, конечно, позаботится, чтобы она не знала нужды… но разве это можно будет назвать полноценной жизнью? Положительно, пора уходить в большой мир, пускаться в самостоятельное плаванье. Как это бывает у собак — а уж с собаками она общалась с тех пор, как себя помнит. Достигнув определенного возраста, выросши, щенок просто-напросто обязан вести жизнь самостоятельную, оставив родителей, которые очень скоро и узнавать его перестанут. С людьми в ее положении обстоит, в общем, примерно так же… У сироты два пути: либо сидеть на шее у доброго благодетеля, либо уходить в большой мир… а разве у нее второе получается плохо?
— От всей этой истории определенно попахивает, — сказал Анатоль сочувственно. — Никак не похоже, чтобы покойный генерал такое сделал, это какая-то интрига…
Ольга сердито бросила:
— Я совершенно уверена, что купчая подделана… только доказать это нельзя. Никому я ничего не докажу, а если попытаюсь, затянется надолго…
— Вот и я говорю, — сказал Анатоль мягко. — Мы уедем в Европу. Фальшивый заграничный паспорт для тебя, в конце концов — не столь уж труднодобываемая вещь. А уж в Европе… Если хочешь, можешь даже стать графиней. Я не шучу. В Вене обитает один примечательный субъект, напрочь разорившийся граф из очень старого рода. В поисках средств к существованию он давненько уже открыл оригинальный источник дохода: пользуясь недочетами и прорехами в законах Австрийской империи, официальнейшим образом удочеряет… либо усыновляет нуждающихся в титуле людей. Насколько мне известно, он наплодил уже не менее трех дюжин натуральнейших графов и графинь. Разумеется, за очень приличное вознаграждение. А когда ты станешь австрийской графиней, крайне трудно будет тебя связать с беглой крепостной девкой камергера Вязинского… А уж в Европе, чует мое сердце, мы с тобой сможем многого добиться…
Ольга молчала, вертя в пальцах круглый бокал на высокой тонюсенькой ножке.
— Что ты об этом думаешь?
— А что я могу думать? — пожала она плечами. — Мне ничего более и не остается…
Она встала и отошла к окну, за которым уже сгущались сыроватые сумерки. Горечи не было, скорее уж некоторое возбуждение в ожидании жизненных перемен. В прежней жизни не оставалось ничего, о чем стоило бы сожалеть — разве что следовало, навестив свой домик на Васильевском с соблюдением всех предосторожностей, забрать оттуда загадочный медальон, единственное звено, связывающее ее с таинственными родителями. Ну что ж, значит — Европа. Лишившись колдовского дара, не особенно и поборешься с камергером и его шайкой, так что Анатоль кругом прав, нужно побыстрее покинуть Петербург…
За ее спиной раздались неспешные шаги — слишком неспешные, чтобы быть спокойными, и Ольга легонько улыбнулась в темноту: как всякая женщина, она могла предугадать события с превеликой точностью. Вот и сейчас прекрасно знала, что вскоре произойдет.
Самое главное — она не имела ничего против.
Когда ладони Анатоля легли на ее плечи, Ольга не пошевелилась, лишь спросила тихо:
— И это весь долгий срок, на который тебя хватило, чтобы сдерживаться?
— Знаешь, у тебя в голосе сейчас есть что-то, что придает уверенности…
— У меня печаль в голосе, — сказала она, улыбаясь. — Я — одинокое, беззащитное, слабое создание, совершенно потерянное в этом жестоком мире…
— Вот уж нет, — сказал он хрипло, все увереннее обнимая Ольгу и прижимая к себе. — Я не знаю, что в тебе кроется, что ты такое, но ты настолько не похожа на других… У меня голова кругом идет…
— И ты, разумеется, говорил это всем, кого собирался очаровать…
