Это было настолько неожиданно и дико, что не умещалось в сознании. Ни мыслей, ни соображений — голова совершенно пуста. Ольга знала одно: так поступить с ней князь ни за что не мог, это настолько на него не похоже, что все происходящее казалось дурным сном, кошмаром. Вот только вокруг, никаких сомнений, была доподлинная явь…
— Что за вздор? — только и смогла она произнести, растерянно, тихо, почти беспомощно. — Это какая-то глупая шутка…
— Да будет тебе, — поморщился чиновник. — Я в означенный в документах день сам был приглашен в этот кабинет к господину генералу, оказавшему мне честь предложением участвовать в составлении этих бумаг и соблюдением законности оных… Моим канцеляристом писано и мною заверено. Так что ты, голубушка, не впадай в ажитацию, а собирай-ка вещички, потому как твой хозяин тебя желает нынче же к себе в дом перевезти…
Ольга наконец сообразила, что было не в порядке с теми тремя в цивильном. То ли от них не исходило ни малейших чувств и эмоций, то ли она не могла их почуять, а следовательно…
Она ничего не успела сделать: трое обступили ее, и Ольга почувствовала, как вокруг талии у нее туго затянулось нечто вроде жесткого ременного пояска. Опустив глаза, она увидела, что именно так и есть: черный кожаный поясок, представлявший собою причудливое плетение тоненьких полосочек, образующее симметричные узоры с узелками и свободно свисавшими кое-где концами-кисточками.
Опустив глаза, она увидела, что именно так и есть: черный кожаный поясок, представлявший собою причудливое плетение тоненьких полосочек, образующее симметричные узоры с узелками и свободно свисавшими кое-где концами-кисточками.
Что-то странное с ней произошло. Она могла исключительно думать, и не более того — тело не подчинялось, Ольга вообще его не чувствовала. Стояла, как живая статуя, видя и слыша все происходящее вокруг, но не могла шевельнуться, заговорить, произнести хоть словечко…
Мысли смятенно бились, словно птичка в западне (на нее как раз набросили кружевную накидку, скрывшую поясок, все было проделано так молниеносно, что чиновник, все еще полуотвернувшийся, так ничего и не заметил, а его подчиненные о чем-то вполголоса беседовали меж собой). Ольга уже догадалась, что попала в ловушку, стала жертвой заговора и коварной интриги, — седой, она успела понять, не врал нисколечко, он и в самом деле был уверен, что беседовал с самим генералом, вот только в обозначенный в документе день генерал вообще не появлялся в особняке, поглощенный до предела какими-то делами Главного штаба, он уехал вечером предшествующего дня и вернулся утром последующего. Следовательно… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, с кем, не ведая о том, столкнулся чиновник и кто предстал в генеральском облике.
Немного опомнившись, Ольга, кипя от злости, попыталась нанести удар, но тут же с ужасом ощутила полнейшее бессилие. Она, казалось, не только обездвижела и онемела, но и растеряла все свои колдовские способности. Как будто их никогда и не было! Ничего не осталось, кроме бессилия, немоты и мятущихся мыслей…
Один из подчиненных, подобострастно склонившись, зашептал что-то начальнику на ухо.
— Ну вот и ладненько, — сказал тот, вздохнув с видимым облегчением. — Все устроилось, никто истерик не закатывает… — он глянул на Ольгу с неуклюжим сочувствием. — Милочка, мы ведь не звери, что тут поделаешь… коли по законам Российской империи… Не нами заведено, не на нас, надо полагать, и кончится… — и он повернулся к тем, в цивильном. — Господа, вы б девку увели побыстрее, черным ходом, а то, знаете ли… Еще барышня нагрянет, начнутся ненужные сложности…
Один из непроницаемых крепко взял Ольгу за локоть и сказал:
— Иди.
Голос у него был совершенно бесстрастный, словно бумага на ветру шелестела, и это оказалось даже страшнее, чем если бы он ругался, глумился и злорадствовал. Как-то сразу ощущалось, что у него нет собственных мнений и чувств и он выполняет порученное от сих и до сих…
Ольга сделала шаг. Она совершенно не чувствовала ног и переставляла их, словно заводная механическая игрушка, не знала даже, дышит она или нет, — только мысли смятенно бились в ловушке.
— Стой, — послышался над ухом бесстрастный голос.
Ольга остановилась все так же механически, застыла, как мраморная статуя в парке, уронив руки и глядя перед собой. Скоро это кончится, крутилось у нее в голове. Вот прямо сейчас. Появится Татьяна, что-то такое скажет и сделает, отчего интрига рассыплется, как карточный домик…
Но в глубине души она сама в это плохо верила — ведь происшедшее с ней было не наваждением, а попросту мастерски использованной реальностью Российской империи. Чиновника, предположим, ввели в заблуждение мнимым «генералом» — но все последующее оказалось уже настоящим движением шестеренок громоздкого механизма, из которого, она знала, невероятно трудно вырваться: уж настолько-то она разбиралась в жизни, многого насмотрелась и наслушалась, выступая в образе юноши-гусара, так что представляла сложности жизни гораздо лучше, нежели обычные светские барышни…
Она стояла одна — тот, что вывел ее в коридор, вернулся в кабинет и забирал бумаги у чиновника.
Чиновник раздосадовано говорил вполголоса:
— Право же, господа, иные наши вельможи, что хотите со мной делайте, крайне недальновидно себя ведут… или, чего уж там, забавляются совершенно по-детски. Ну вот зачем понадобилось этакую учить языкам и этикету, воспитывать, как барышню, чтобы потом… Как-то это, знаете ли… не особенно того, если вы понимаете, что я имею в виду…
Один из его подчиненных подобострастно захихикал:
— Я так полагаю, Петр Никифорыч, такую его сиятельство господин камергер уж никак не заставит в обносках на птичнике утруждаться…
— Да уж, да уж… — согласился начальник, смачно хохотнув.
Ольгу от этого хохотка и разговоров передернуло — точнее, передернуло бы, будь она прежняя. Но сейчас остались только мысли, странно замедлившиеся, вялые, можно сказать, сонно копошащиеся…
Все трое — без сомнения, прислужники камергера — вышли из кабинета, и тот, давешний, скомандовал сразу:
— Иди. Побыстрее. К лестнице. Спускайся. Теперь направо, в коридор, поживее…
Ольга повиновалась — равнодушно, механически, не чувствуя тела. Попадавшиеся навстречу слуги отводили глаза.
— Спускайся. Налево. Налево. За ворота.
На улице стояла черная, запряженная отлично вычищенной парой вороных карета. Ольга села в нее, подчиняясь тем же приказам, отдававшимся бесстрастно и четко. Ни один из сопровождающих за ней не последовал, они захлопнули дверцу и остались во дворе.
Карета тронулась. Сидевший напротив Ольги камергер Вязинский смотрел на нее, пожалуй, без особой злобы, скорее уж весело, покачивал головой с добродушием старого дядюшки, не склонного ругать племянницу за пустяковую шалость.
— Ну вот, видите, как прекрасно все устроилось? — сказал он беспечным светским тоном. — Я на вас нисколько не сержусь, дитя мое, можете не беспокоиться. Ах, Оленька, проказница, ухитрилась все-таки навредить серьезным целеустремленным людям… но только чуточку, краса моя. Самую малость… Собственно, вы, прелестница, смахнули с доски пару пешек, и не более того. Фигуры остались на месте, в прежней позиции. — Он протянул руку, бесцеремонно взял Ольгу двумя пальцами за подбородок и чуть приподнял ей голову. — Именно так все и обстоит. А вот вы, строптивица, теперь, к сожалению, лишены свободы выбора, которая у вас имелась не так давно. Я ваш хозяин, нравится вам это или нет. Согласно законам Российском империи. И что-то мне подсказывает, что быть вашим хозяином — обязанность довольно приятная…
