«Черт! Черт! Черт, куда же они подевались?»
Впереди заорали и заголосили. Шаткая пирамида плетенок закачалась и рухнула под напором врезавшегося в нее человека. Беглец, как и замеченный Казаковым злоумышленник, выглядел типичным безработным, пришедшим в порт в надежде разжиться парой монет или стянуть что-нибудь — но с одним отличием. Упущенный Казаковым был, что называется, «без особых примет», а этот повязал облысевшую голову замызганным, некогда красным платком. Бродяга лихим галопом несся по пристани, ловко юркая между людьми и грузами, а по пятам за ним с неотвратимостью экспресса мчался Хайме.
Теперь Казаков точно знал, как поступить. Когда обладатель красной тряпки поравнялся с неприметным молодым человеком, тот аккуратнейшим образом сделал беглецу подсечку с последующим захватом правой руки противника, переворотом оного через себя и завершающим укладыванием носом в тренировочный мат, в данном случае — в доски пристани. Уловленный даже заорать не успел, так быстро все произошло. По инерции он пару раз дернулся, убедившись, что тем самым только зарабатывает себе вывих руки, грозящий вот-вот обратиться переломом, и истошно заблажил что-то на недоступном Казакову диалекте. Исходя из освященных веками традиций, это вполне мог быть призыв наподобие: «Люди добрые, хулиганье проклятое честного человека грабит!»
— Заткнись, — Сергей слегка встряхнул свою добычу, добившись усиления воплей. Плеснувшая было в стороны толпа разноголосо загомонила — в явственно неблагоприятной тональности.
— Он поджег… — отставший всего на пару шагов Хайме перепрыгнул оказавшийся на дороге сундук, приземлившись рядом с Казаковым.
— Я заметил еще одного, но упустил, — с досадой признался Казаков. Ситуация складывалась паршивая: задержанный вопил, очевидцы и зеваки пытались перекричать друг друга, и никто не спешил помочь одиноким героям. — Их тут, похоже, целая шайка. Слушай, надо бы стражу кликнуть… Ты не растолкуешь этим добрым людям, что на пристани орудуют поджигатели?
Разъяснений, однако, не потребовалось — в дальнем конце причала с громким уханьем взвилось черно-рыжее пламя. Казаков отвлекся, его пленник немедля попытался этим воспользоваться и вывернуться, но был схвачен и для верности слегка придушен.
Оцепеневшие на миг зеваки охнули, завопили и кинулись врассыпную — тушить огонь, спасая корабли и товар. Транкавель-младший тоже что-то невнятно выкрикнул и сорвался с места. Его целью стали две бомжеватого вида личности, протрусившие в опасной близости от угодившего в плен напарника. Заметив преследование, оборванцы наддали. Один из них на бегу содрал вместительную сумку, подвешенную через плечо на манер почтальонской, и швырнул ее в мутные воды гавани.
«Сообразительный, от улик избавляется», — хмуро подумал Сергей, отвешивая пинка подопечному. Тот, смирившись с судьбой, перестал орать и теперь бормотал сквозь зубы, причем интонации менялись от угрожающих к жалобным с легкостью необыкновенной.
* * *
Преодоление ста с лишним метров длиннющей мессинской пристани обернулось нешуточным испытанием. Чихая и кашляя от стелившегося вокруг черного клочковатого дыма, Казаков ковылял вперед, волоча и подталкивая свой живой трофей. Позади и вокруг трещало, рушилось и искрилось, не хуже праздничного фейерверка. Пару раз Казакова чуть не сбила с ног и не скинула с настила в залив несущаяся к кораблям орава моряков. Корабли в спешке пытались отвалить от причала, удалившись от охваченных огнем собратьев. Пламенные язычки легкомысленными белками скакали по путанице снастей, треск горящего дерева и людской гомон слились в режущую ухо оглушительную какофонию. Сергею уже начинало казаться, что они бегут по прогибающимся доскам целую вечность, когда ноги вдруг ощутили твердый и надежный камень набережной. Казаков сделал еще с десяток шагов, не выпуская жалобно скулившего пленника, выскочил из туманного облака и немедля на кого-то налетел. Пострадавший немедля принялся честить тупого раззяву — кажется, по-немецки. Казаков огрызнулся исконным славянским речением, протер слезящиеся глаза и воззвал, перхая набравшимся в легкие дымом:
— Хайме! Транкавель, матушку твою донну! Где ты?
— Сюда! Да не туда, Серж, направо!
Верный соратник обнаружился неподалеку. В весьма занятном обществе — двое оборванцев, сидящих в позиции «сплющенной жабы» и жалостливо голосящих на все лады, а также десятка хмурых мужиков при кольчугах и в наброшенных сверху холщовых накидках, украшенных одинаковым изображением креста и короны. Судя по деловитой угрюмости физиономии кольчужников и их почти одинаковой амуниции, они представляли местную власть. Патруль, не иначе. Явились разбираться, что за бардак творится в их околотке. Но, пропади все пропадом, неужто этот воображала Хайме умудрился в одиночку зацапать целых двух поджигателей?! В жизни не прощу!
Казаков толкнул своего пленника в общую кучу и огляделся. Гавань живописно полыхала, окутываясь клубами черного дыма. В городе панически трезвонили колокола. Мессинцы и крестоносцы с озабоченным видом носились туда-сюда, толкаясь, мешая друг другу и вовсю распоряжаясь. Хайме ожесточенно препирался со старшим патруля, и Сергей еле дождался паузы, чтобы влезть со своим вопросом:
— Чего ему надо? Если ты лично их всех поймал, то я иду вешаться.
От зависти.
— А? — все-таки норманно-франкский Казакова оставлял желать лучшего. Хайме нахмурился, осознавая услышанное, и постарался ответить как можно проще: — Это городская стража Гискара. Спрашивают, кто мы такие и почему схватили этих людей. Нет, я изловил одного. Вот этого, — он указал пальцем, — второго задержали какие-то господа и передали мне со словами: «Это поджигатель», — он прервался для нового оживленного обмена мнениями с патрульными. — Серж, стражники намерены отвести бродяг в городскую тюрьму. И нас заодно.
— Нас-то за что? — оторопел Казаков. — Мы ведь это… злоумышленников ловили! Их работу делали, между прочим!
Вокруг места происшествия тем временем начало стягиваться людское кольцо, образованное сицилийцами, моряками, рыцарями Креста и вездесущими зеваками. Те, что уже давно созерцали сцену на набережной, пересказывали соседям суть перепалки между мессинской стражей и двумя приличными с виду молодыми людьми. Бродяги опять попытались улизнуть и снова были пинками водворены на место. Кто-то заорал, что изловили виновников пожара в гавани. Слух стремительно пополз дальше. Если Казаков что-нибудь соображал в психологии толпы, то скопище пострадавших от пожара грозило вот-вот превратиться в кровожадное чудовище, не разбирающее, где правые, а где виноватые. Это понял и старшина патруля, и Хайме, обеспокоенно покосившийся вокруг.
— Что, мессинская тюрьма начала казаться уютным местечком? — съязвил Казаков. — Сейчас добрые горожане разберутся, что к чему, да как начнут нас топать ногами…
— Это вряд ли, — довольно легкомысленно откликнулся потомок семьи де Транкавель. — Если я не ошибаюсь, грядет спасение. Кричи, да погромче — зови на помощь.
Орать Сергею не потребовалось. «Спасение» — отряд верховых числом не меньше двух десятков — рассекал вопящую толпу с грацией прущего через джунгли носорога, отжимая ее к стенам домов и укрепленному валунами береговому скосу. Выглядели всадники уже больно роскошно и нарядно — опыт Казакова гласил, что так здесь одеваются по праздникам, а не для банального проезда по улице. Предводитель отряда, долговязая каланча с неприлично растрепанной светловолосой головой и отчаянием во взоре, вообще смахивал на передвижную выставку портновского и ювелирного искусства XII века.
