— Какое из двух?
— Никакое. Я всеми силами стараюсь сделать наш дом праведным.
Самад заметил фигуру за кухонным столом, нахмурился, наконец решил, что это в самом деле Айри Джонс, и завел обычный разговор:
— Привет, мисс Джонс. Как поживает твой отец?
Айри пожала плечами, исполняя обычный ритуал.
— Вы видите его чаше, чем мы. Как Бог?
— Спасибо, отлично. Ты не видела моего никудышного сына?
— Нет.
— А моего хорошего сына?
— Сто лет не видела.
— Если увидишь моего никудышного сына, передай ему, что он никудышный сын.
— Хорошо, мистер Икбал.
— Да хранит тебя Бог.
— Gesundheit.[34]
— А теперь, прошу прощения… — Самад взял с холодильника свой молитвенный коврик и вышел.
— Что с ним? — спросила Айри, заметив, что Самад молится как-то отчаянно. — Он какой-то грустный.
Алсана вздохнула.
— Конечно, грустный. Ему кажется, что он все испортил. И так оно и есть, но кто первый бросит камень и все такое… Он постоянно молится. И не хочет взглянуть правде в глаза: Миллат болтается Бог знает где с какими-то белыми девицами, а Маджид…
Айри вспомнила, насколько идеальным ей казался ее первый кумир — возможно, эта иллюзия возникла как следствие всех огорчений, которые Миллат принес ей за эти годы.
— А что с Маджидом?
Алсана нахмурилась и достала с верхней полки кухонного шкафчика, где она хранила письма от сына, тонкий конверт авиапочты. Передала его Айри. Та вытащила письмо и фотографию.
На снимке — Маджид, превратившийся в высокого элегантного молодого человека. Волосы у него такие же черные, как у брата, но он не зачесывал их на лоб. Пробор — слева, волосы приглажены и заправлены за правое ухо. Твидовый костюм и, кажется, галстук. Впрочем, фотография была нечеткая. В одной руке — большая летняя шляпа. Другой он держал за руку известного индийского писателя сэра Р. В. Сарасвати. Тот — весь в белом, в шляпе с широкими полями и с пижонской тросточкой в руке. Оба широко улыбаются и стоят с таким видом, будто с чем-то поздравляют друг друга, и каждый, кто увидит фото, должен подумать, что они вот-вот похлопают друг друга по плечу, если еще не похлопали. Полуденное солнце скачет по ступенькам Университета г. Дакка, где и сделана фотография.
Алсана ткнула в снимок указательным пальцем.
— Знаешь, кто такой Сарасвати?
Айри кивнула. Обязательный тест для получения аттестата: «Стежок во времени» Р. В. Сарасвати. Печально-слащавая книга о последних днях Империи.
— Сама понимаешь, Самад терпеть не может Сарасвати. Называет его колониалистским прихвостнем и лизоблюдом.
Айри наугад зачитала отрывок из письма.
Как видите, мне повезло, и как-то в ясный мартовский день я встретил величайшего индийского писателя. Я победил в конкурсе на лучшее сочинение (писал на тему: «Наша страна — какой путь она выбирает?») и поехал в Дакку за призом (сертификат и небольшая сумма денег), который мне вручил на торжественной церемонии в университете он сам — этот великий человек.
С гордостью говорю, что я ему понравился, и мы провели весь день вместе. Сначала было длительное чаепитие тет-а-тет, потом — прогулка по красивейшим улицам г. Дакка. Во время нашего длинного разговора сэр Сарасвати похвалил мои умственные способности и даже сказал (я цитирую), что я «отличный молодой человек». И я это очень ценю! Он сказал, что я должен заняться правом, поступить в университет или даже стать писателем! Я ответил, что первое призвание мне больше по душе и что я давно решил сделать все возможное, чтобы в азиатских странах воцарился порядок, чтобы люди научились готовиться к бедствиям и маленькие мальчики были застрахованы от падающих на них ваз (!). Нужны новые законы, новые законодательные акты (я ему так и сказал), чтобы бороться с нашим злым роком — стихийными бедствиями. Но тут он меня поправил: «Это не рок, — сказал он. — Мы — индийцы, мы — бенгальцы, мы — пакистанцы, слишком часто перед лицом истории вскидываем руки и восклицаем «Судьба!» Но многие из нас необразованны, многие не знают, как устроен этот мир. Мы должны стать похожими на англичан. Англичане до самой смерти борются с судьбой. Они не слушают голос истории, если только она не говорит им то, что они хотят услышать. Мы говорим: «Так предначертано!» Нет, не предначертано. Ничто не предначертано». За один день я понял больше, чем…
— Ничего он не понял!
Самад сердито протопал в кухню и грохнул чайник на плиту.
— Он ничего не понял, потому что слушал человека, который сам ничего не понимает. Где его борода? Где его хамиза? Где его покорность? Если Аллах говорит, что будет гроза, — значит, будет гроза. Если землетрясение, значит, землетрясение. Никуда от этого не деться! Я для того и отправил туда своего сына, чтобы он понял, что человек слаб и не может управлять ни миром, ни своей судьбой. Что такое Ислам? Что значит это слово? Само слово что значит? Покорность. Предание себя Богу. Я покоряюсь ему. Моя жизнь не принадлежит мне, она принадлежит ему. Эта жизнь, которую я зову своей, — это его жизнь, и он может делать с ней все, что хочет. Жизнь подбрасывает меня на своих волнах, и с этим ничего не поделаешь. Ничего! Сама природа — мусульманка, потому что она подчиняется законам творца.
— Не смей проповедовать в моем доме, Самад Миа! Для этого есть более подходящие места. Хочешь проповедовать — иди в мечеть, но не делай этого на моей кухне, потому что здесь будут есть…
— Но мы, мы не подчиняемся автоматически. Мы — люди, мы хитрые, хитрющие мерзавцы. В нас сидит зло — свободная воля. Мы должны научиться подчиняться. Я послал Маджида Махфуза Муршеда Мубтасима Икбала на Родину, чтобы он понял это. Скажи мне, разве для того я это сделал, чтобы его мозг отравлял какой-то индусский лизоблюд, прихвостень британского правительства?
— Может быть, Самад Миа, а может быть, и нет.
— Хватит, Алси, предупреждаю тебя…
— Давай-давай, старый болтун! — Алсана уперла руки в боки, как борец сумо. — Ты говоришь, что мы не можем управлять судьбой, а сам хочешь управлять судьбами своих детей. Все! Оставь их в покое, Самад Миа. Оставь мальчика в покое. Он — новое поколение, он здесь родился. Конечно, он будет жить по-другому. Нельзя все спланировать. И в конце концов, что такого произошло? Он не станет алимом, но он образованный, он чистый!
— И это все, что ты требуешь от своего сына? Быть чистым?
— Может быть, Самад Миа, может быть…
— И не говори мне о новом поколении! Есть только одно поколение! Незримое! Вечное!
Где-то посредине этого спора Айри выскользнула из кухни и пошла к выходу. В коридоре она случайно бросила взгляд в зеркало — все в пятнах и царапинах.
В коридоре она случайно бросила взгляд в зеркало — все в пятнах и царапинах. Она похожа на дитя Дайаны Росс и Энгельберта Хампердинка.
— Позволь им ошибаться… — долетел голос Алсаны с поля битвы. Пройдя сквозь дешевую деревянную дверь кухни, он донесся в коридор, где Айри глядела на свое отражение и торопливо выдирала руками чужие волосы.
* * *
Как и у всякой другой школы, у «Гленард Оук» была сложная география. Не то, чтобы совсем лабиринт, и все-таки. Она была построена в два приема: сначала в 1886-м как работный дом (в результате — жуткая громадина из красного кирпича, викторианский приют), а потом, с 1963-го, как школа (в результате добавился серый монолит — муниципальная собственность). Эти два чудовища были объединены в 1974 году огромным переходом в виде трубы. Но этого оказалось недостаточно, чтобы сделать два здания единым или хотя бы уменьшить раздробленность. Горький опыт показал, что невозможно объединить тысячу детей под одним латинским выражением (школьный девиз: Laborare est Orare , Работать — значит молиться); дети — как коты, метящие территорию, или кроты, прорывающие ходы, — выделяют отдельные области со своими законами, представлениями, правилами поведения. Несмотря на все попытки бороться с этим, школа содержала и сохраняла отдельные области, приграничные районы, спорные территории, запретные зоны, точки рандеву, гетто, анклавы и острова. Никаких карт не было, но здравый смысл подсказывал держаться подальше, скажем, от закутка между мусорными баками и отделения уроков труда. Там бывали несчастные случаи (яркий пример: жалкому придурку по имени Кит зажали голову в тисках); и с тощими жилистыми парнями, которые контролировали эту территорию, лучше было не связываться — худые дети толстых отцов, у которых из задних карманов угрожающе торчали журналы, похожие на пистолеты, толстых людей, веривших в жестокую справедливость: «око за око», «да тебя ж убить мало».
