* * *
Тим Вестли (чаше называемый Мерлином) наконец услышал настойчивую трель дверного звонка. Он поднялся с пола на кухне, с трудом, переступая через лежащие тела, пробрался в коридор и, открыв дверь, оказался лицом к лицу с мужчиной средних лет, одетым в вельветовый костюм и держащим на раскрытой ладони десятипенсовую монетку. Как потом объяснял Мерлин, когда описывал этот эпизод, вельвет очень раздражает в любое время суток. В вельвете ходят сборщики арендной платы. В вельвете ходят сборщики налогов. Учителя истории добавляют кожаные заплатки на локтях. Такое количество вельвета в девять часов утра в первый день нового года — это видение смертельно опасное, хотя бы по количеству негативных эмоций, с ним связанных.
— В чем дело? — Мерлин стоял на пороге и, моргая, разглядывал человека в вельветовом костюме, освещенного ярким зимним солнцем. — Энциклопедии или Бог?
Арчи заметил, что у парня неприятная манера акцентировать отдельные слова, поводя головой от правого плеча к левому. Каждый раз завершая полукруг, он несколько раз кивал.
— Потому что если это энциклопедии, то у нас хватает этого добра, этой информации… а если Бог, то вы не по адресу. Тут веселенькое местечко, ясно? Понимаете, о чем я? — заключил Мерлин, кивнул и собрался закрыть дверь.
Арчи покачал головой, улыбнулся и не двинулся с места.
— Э-э… с вами все в порядке? — поинтересовался Мерлин, не отпуская дверную ручку. — Я могу вам чем-нибудь помочь? Вам что-нибудь нужно?
— Я видел объявление, — сказал Арчи.
Мерлин затянулся косяком и, кажется, заинтересовался.
— Вон то объявление?
Он склонил голову и проследил за взглядом Арчи. Из окна верхнего этажа свисала белая простыня. На ней большими радужными буквами было написано: «Добро пожаловать на вечеринку в честь конца света, 1975».
Мерлин пожал плечами.
— Да-а, но ничего не случилось. Сплошное разочарование. Или благословение, — дружелюбно добавил он, — это как посмотреть.
— Благословение, — горячо заверил Арчи. — Сто процентов, bona fide благословение.
— Ну, и вы углядели объявление, так? — спросил Мерлин и отступил в дом — вдруг это какой-нибудь шизик. — Любите такие тусовки? Вообще-то это была просто шутка — и все.
— Оно само бросается в глаза, — пояснил Арчи, все еще улыбаясь как сумасшедший. — Я ехал и выискивал какое-нибудь местечко, где можно выпить, все-таки Новый год… у меня выдалось нелегкое утро… оно просто перевернуло меня. Я подбросил монетку и подумал: почему бы нет?
Мерлин даже растерялся от такого неожиданного поворота.
— Э-э… вечеринка вроде как закончилась. К тому же вы, кажется, слишком взрослый… понимаете, что я хочу сказать… — Тут Мерлин смутился. Несмотря на внешнюю крутизну, в душе он был хорошим мальчиком, которому привили уважение к старшим.
— Я хочу сказать, — произнес он после тягостной паузы, — вы, наверно, привыкли общаться с людьми постарше, а у нас молодежь. Тут что-то вроде коммуны.
— But I was so much older then, — с загадочным видом Арчи пропел строчку с пластинки Дилана десятилетней давности, заглядывая за дверь. — I’m younger than that now.
Мерлин вытащил из-за уха сигарету, прикурил и нахмурился.
— Послушайте… Не могу же я впустить в дом первого встречного. А вдруг вы полицейский, или псих, или…
Но у Арчи в лице, большом, невинном, выжидающем, было что-то, напомнившее Тиму о христианском милосердии, о котором каждое воскресенье говорил с кафедры его отец-священник, живший в Снэрбруке.
— Ладно, какого черта… все-таки Новый год. Заходите.
Арчи прошел мимо Мерлина и оказался в длинном коридоре, от которого вправо и влево ответвлялись четыре комнаты с распахнутыми дверями, на второй этаж вела лестница, а в конце коридора был выход в сад. Пол покрывали разнообразные наросты — животного, минерального, растительного происхождения; по всему холлу были разбросаны одеяла и простыни, под ними спали люди — красное море, которое нехотя расступалось перед Арчи. В углах комнат двигались: там целовались, сосали груди, трахались, блевали — словом, делали все то, что, как сообщало Арчи воскресное приложение к газете «Санди таймс», делают в коммунах. Он было подумал, не присоединиться ли к этому бедламу, затеряться среди незнакомых тел (он держит в руках все свое время, огромное количество времени, которое просачивается у него сквозь пальцы), но решил, что лучше глотнуть чего-нибудь крепкого. Он пробрался через холл, оказался на другой стороне дома и вышел в морозный сад. Там потерявшие надежду найти себе место в теплом доме расселись на холодном газоне. Мечтая о виски с тоником, он направился к пластиковому столу, где ему предстало, как мираж в пустыне опорожненных бутылок, нечто похожее по форме и цвету на бутылку виски «Джек Дэниелс».
— Можно?
Два чернокожих парня, молодая китаянка с голой грудью и белая женщина в тоге сидели вокруг стола на деревянных складных стульях и играли в рамми. Когда Арчи потянулся за «Джеком Дэниелсом», белая женщина покачала головой и изобразила, как тушат сигарету.
— Боюсь, что это теперь табачная настойка, дорогой. Какой-то вредоносный тип бросил свой окурок в это вполне приличное виски. Тут есть еще грушевый сидр и другое такое же дерьмо.
Арчи улыбнулся, благодарный ей за то, что предупредила и предложила выпить. Он сел и налил себе большой бокал «Молока любимой женщины».
Много бокалов спустя Арчи уже не мог вспомнить того времени, когда Клайв и Лео, Ван-Ши и Петрония не были его близкими друзьями. Даже отвернувшись, он мог бы нарисовать кусочком угля выпуклые мурашки вокруг сосков Ван-Ши, каждую прядь, падавшую на лицо Петронии, когда она говорила. К одиннадцати утра он нежно любил их, как детей, которыми так и не обзавелся. Они, в свою очередь, заявили, что у Арчи удивительная для его возраста душа. Все решили, будто вокруг Арчи концентрируются потоки мощной положительной энергии, такой сильной, что в решающую минуту смогла заставить мясника опустить окно машины. Оказалось, что Арчи был первым человеком старше сорока, которому предложили вступить в коммуну; оказалось, что уже давно поговаривали о необходимости сексуального партнера постарше для удовлетворения нужд некоторых смелых дам. «Здорово, — сказал Арчи. — Потрясающе. Тогда им буду я». Он так привязался к ним, что очень удивился, когда к полудню отношения вдруг испортились. Вдобавок его настигло похмелье, и он по колено увяз в споре о Второй мировой войне.
— Непонятно даже, как мы влезли в такие дебри, — проворчала Ван-Ши, которая наконец оделась — как раз тогда, когда все решили зайти в дом.
Пиджак Арчи болтался на ее крошечных плечах. — Зачем лезть в такие дебри? Пойдемте лучше спать.
— Но мы уже влезли, уже влезли, — повторял Клайв. — В том-то и состоит беда его поколения: они думают, что могут прекратить войну, как какое-нибудь…
Но тут, к радости Арчи, Лео переключил внимание Клайва на другой аспект первоначального тезиса, выдвинутого Арчи — три четверти часа назад он сморозил какую-то глупость, вроде того, что военная служба формирует характер молодого человека, и тут же пожалел об этом, потому что пришлось то и дело защищаться. Освободившись наконец от необходимости отбиваться, он сел на ступеньки и закрыл лицо руками, а спор продолжался без него.
