— Видишь ли, Арчи, в них есть мятежный дух. Пока он еще в зародыше, но скоро разовьется. Говорю тебе, я не понимаю, что происходит с нашими детьми в этой стране. Куда ни глянь, повсюду одно и то же. Неделю назад застукали сына Зинат, он курил марихуану. Словно ямаец какой!
Брови Арчи поползли вверх.
— О, я не хотел никого обидеть, Арчибальд.
— Проехали, приятель. Но не суди, не попробовав. Я вот женился на ямайской девчонке, и артрит как рукой сняло. Но это так, к слову пришлось. Продолжай.
— Хорошо. Взять хотя бы сестер Алсаны: их дети — просто чума. В мечеть не ходят, не молятся, чудно говорят, чудно одеваются, едят всякую дрянь, путаются аллах знает с кем. Никакого уважения к традициям. Это принято называть ассимиляцией, а по-моему, это разложение. Разложение, и больше ничего!
Не зная, что сказать, Арчи попытался изобразить шок или на худой конец отвращение. Арчи нравилось, когда жизнь у людей текла гладко. Здорово, знаете ли, когда все живут друг с дружкой в мире и согласии.
— ЯИЧНИЦА С КАРТОШКОЙ, БОБАМИ И ГРИБАМИ! ОМЛЕТ С ГРИБАМИ!
Самад вскинул руку и повернулся к стойке.
— Абдул-Микки! — дурашливо пропищал он, растягивая звуки в подражание кокни. — Эй, голова, сюда, пожалуйста!
Глянув на Самада, Микки навалился на стойку и вытер нос фартуком.
— Не валяйте дурака. У нас самообслуживание, джентльмены. Здесь вам, на фиг, не «Вальдорф».
— Я схожу. — Арчи вскочил с места.
— Как он? — передавая ему тарелки, тихо спросил Микки.
Арчи помрачнел.
— Не знаю. Снова насчет традиции беспокоится. Боится за сыновей. В наше время ребятам их возраста легко сбиться с пути. Даже не знаю, что ему сказать.
— Тут и говорить нечего. — Микки покачал головой. — Сам через это прошел. Глянь-ка на моего мелкого, Абдул-Джимми. Стырил какие-то чертовы эмблемки с «фольксвагенов», на следующей неделе пойдем в суд для малолетних. Я ему говорю: ты дурак или где? Смысл-то какой? Ну и угнал бы саму машину, если уж руки чешутся. Зачем тебе они? А он мне несет про каких-то чертовых «Бити Бойз»[9] и прочую хренотень. Ага, говорю, доберусь до них — головы поотрываю, можешь не сомневаться. Никакого уважения к традициям, никакой морали — беда.
Арчи кивнул и взял стопку салфеток, чтобы нести горячие тарелки.
— Если хочешь мой совет — а клиенты, так уж повелось в забегаловках, должны прислушиваться к советам хозяина, — скажи Самаду, что у него есть два варианта. Либо отослать их обратно на родину, в эту свою Индию…
— Бангладеш, — поправил Арчи, стащив у Самада ломтик жареной картошки.
— Да какая, хрен, разница. Пусть шлет их обратно, там они будут расти как надо, среди дедушек и бабушек, впитывать культуру, и вырастут со всеми полагающимися принципами.
Либо — минуточку — КАРТОШКА, БОБЫ И ГРИБЫ В ТЕСТЕ! ДВЕ ПОРЦИИ!
Дензель и Кларенс медленно, бочком, поплелись к дымящимся тарелкам.
— Тесто какое-то странное, — сказал Кларенс.
— Травануть нас хочет, — сказал Дензель.
— Грибочки подозрительные — сказал Кларенс.
— Хорошим людям норовит подсунуть дьявольскую заразу, — сказал Дензель.
Микки шлепнул Дензеля по руке лопаткой.
— Ой, братцы-кролики. Новенького решили попробовать, а?
— Либо что? — настаивал Арчи.
— Хочет, чтоб мы копыта откинули. А ведь мы старенькие, беззащитные, — бормотал Дензель, вместе с Кларенсом унося тарелки в свой угол.
— Черт бы побрал эту парочку. За кремацию жаба душит деньгу выложить, вот и живы пока.
— Либо что?
— В смысле?
— Какой второй вариант?
— A-а, да. Разве не ясно?
— Ну?
— Смириться . Принять как есть. Все мы теперь англичане, дружище. «Нравится не нравится — придется проглотить», — сказал ревень сладкому крему. Два пятьдесят с тебя, дорогой ты мой Арчибальд. Кончилось золотое время талонов на обед.
На самом деле золотое время талонов на обед кончилось десять лет назад. И все десять лет Микки говорил: «Кончилось золотое время талонов на обед». Вот за это Арчи и любил «О’Коннелл». Все помнится, все хранится. Никто не пытается переиначить историю, перетолковать, подогнать под сегодняшний день и пригладить. Она тверда и незамысловата, как яичная корка на циферблате.
Когда Арчи возвратился к восьмому столику, Самад был вылитый Дживс: возможно, настроение у него еще не было совсем негодным, но и годным его назвать язык не поворачивался.
— Арчибальд, ты что, пошел к Гангу и не туда свернул? Ты разве не понял, что передо мной стоит сложнейшая дилемма? Я погряз в грехе, мои сыновья тоже вот-вот в нем погрязнут, мы все скоро будем гореть в адском пламени. Дело не требует отлагательств, Арчибальд.
Тот безмятежно улыбнулся и стянул еще один ломтик картошки.
— Выход найден, Самад.
— Найден?
— Да. В общем, как я себе это представляю, у тебя есть два варианта…
* * *
В начале этого века королева Таиланда в сопровождении бесчисленных придворных, слуг, служанок, омывателей ног и дегустаторов пищи пустилась было в плавание, как вдруг в корму ударила волна и королеву смыло за борт в бирюзовые волны Ниппон-Кай, в коих, невзирая на мольбы о помощи, она и утонула, поскольку ни единый человек на судне не пришел ей на выручку. Этот загадочный случай, потрясший мир, был прост и понятен каждому тайцу: по их традиции ни один мужчина и ни одна женщина не может прикоснуться к королеве.
Если религия — опиум для народа, то традиция — анальгетик еще более опасный, потому что часто кажется безобидной. Религия — это тугой жгут, пульсирующая вена и игла, а традиция — затея куда более домашняя: маковая пыль, добавленная в чай; сладкий кокосовый напиток, приправленный кокаином; те самые вкусности, что, вероятно, стряпала ваша бабушка. Как и для тайцев, для Самада традиция означала культуру, а культура — это корни, правильные, незыблемые принципы. Это не значит, что нужно их придерживаться, жить по ним и в соответствии с ними меняться, однако корни есть корни, и корни — это хорошо. И бессмысленно было говорить Самаду, что и у сорняков бывают клубни, что причина, по которой зубы начинают шататься, кроется в деснах, в недрах которых зарождаются гниение и распад. Корни — это спасительные веревки, которые бросают тонущим, чтобы спасти их души. И чем дальше Самад заплывал в море и погружался в пучину, увлекаемый сиреной по имени Поппи Берт-Джонс, тем больше он укреплялся в мысли, что должен укоренить своих мальчиков на берегу, чтобы ни буря, ни шторм не смогли их поколебать.
И чем дальше Самад заплывал в море и погружался в пучину, увлекаемый сиреной по имени Поппи Берт-Джонс, тем больше он укреплялся в мысли, что должен укоренить своих мальчиков на берегу, чтобы ни буря, ни шторм не смогли их поколебать. Легко сказать. Сидя однажды в захолустной квартирке Поппи и проверяя домашние счета, Самад пришел к выводу, что сыновей у него больше, чем денег. Чтобы отправить на родину обоих, нужно в два раза больше средств на подарки родителям, обучение, одежду. Ему и на билеты-то для них денег не хватит. Поппи спрашивала: «А твоя жена? Она ведь, кажется, из богатой семьи?» Но Самад еще не открылся Алсане. Он пока только прощупал почву, спросил у Клары, когда та копалась в саду, — якобы невзначай, якобы к слову пришлось. Если бы кто-нибудь увез Айри — для ее же блага, — как бы она к этому отнеслась? Распрямившись над цветочной грядкой, Клара молча и с интересом посмотрела на Самада, а затем залилась громким смехом. «Пусть бы только посмел, — сказала она наконец и щелкнула увесистыми садовыми ножницами в опасной близости от его ширинки. — Я ему чик-чик». Чик-чик, повторил про себя Самад, и ему стало ясно, как нужно действовать.
